Евгений Бенилов

"Тысяча девятьсот восемьдесят пятый"

27 декабря

Он появлялся всегда в одном и том же обличье: учтивый человек средних лет в сером костюме и белой рубашке с галстуком. Дверь, через которую он входил, непременно открывалась внутрь. Он всегда начинал беседу пожеланием доброго утра -- даже если была полночь. Затем делал паузу для ответного пожелания и вдруг, указав на книгу в руках Эрика, произносил: "Что это у вас такое?"
И Эрик замечал, что на обложке книги стоит дата 1971! Или, может, 1953! А Человек В Сером Костюме доставал из серого кармана серую рацию и шептал в нее серые невыразимые слова, делавшие возможным (и даже вероятным), что через несколько минут придут сотрудники Комитета Политической Гигиены. Придут и скажут Эрику: "Вы арестованы." Скажут без выражения, не вкладывая в свои слова эмоций. Или наоборот -- трясясь от ненависти к стоящему перед ними врагу людей. А может -- с чувстом удовлетворения от хорошо выполненной работы. Или -- со смехом радости по поводу нежданно подвалившей удачи.
Люди из КПГ и их слова всегда бывали разными.
Лишь Человек В Сером Костюме и его серый костюм всегда оставались одинаковыми.
Вздрогнув, Эрик раскрыл глаза и перевернулся на спину. Пружины в недрах кровати отозвались болезненным звоном. В комнате было холодно и душно -- сочетание, означавшее, что в кондиционере нужно менять фильтр. Ветер и снег стучались в стекло окна, светать еще не начинало. На дальнем конце постели неясной тенью возник Кот и негромко мяукнул. "Один ты меня любишь." -- ответил Эрик. Сверкнув бездонно-зелеными глазами, зверек свернулся на одеяле в клубок и замурлыкал. С Садовой ровным потоком просачивался гул машин.
Эрик нашарил под подушкой будильник и поднес к глазам. Фосфоресцирующие стрелки тускло светились в темноте -- до звонка оставалось десять минут. Он положил будильник на кровать, медленно сел и спустил ноги на пол. Холодно ... Гнусно ... Куда подевались очки? А-а, вот они ... Заранее зажмурившись, он зажег бра над кроватью. Сделав щелочки в веках, встал. Где одежда?... Эрик поежился от холода и побрел к стулу у окна ... рваная рубашка, рваные тренировочные брюки ... Теперь что?... Он пошел на кухню и переключил кондиционер на рециркуляцию воздуха. Поставил чайник на плиту и зажег под ним конфорку. Намазал последний кусок хлеба последними крохами масла и положил сверху последний ломтик сыра. Не дожидаясь чая, стал есть. Не забыть бы купить хлеб, масло и сыр в обеденный перерыв ... и заодно мясо, овощи и фрукты ... и рыбу для Кота ... и новые носки ... и запасной фильтр для кондиционера ... ха-ха-ха ... а еще сандалии на лето ...
Засвистел чайник. Эрик выключил газ.
Если он доживет до лета. А то ведь можно и не дожить. Ха. Ха. Ха.
Не до конца задушенное радио шептало сводку о состоянии Романова-старшего и здоровье Романова-младшего. Эрик плеснул сегодняшнего кипятку во вчерашнюю заварку и налил чай -- в воздухе запахло веником. Потрескавшийся линолеум пола неприятно холодил правую ступню сквозь дырку в носке. Радио на стене перешло к самочувствию Романова-внука и настроению Романова-правнука. Неслышно ступая подушечками лап, в кухню вошел Кот. Снег и ветер кружились за окном в тщетном желании проникнуть внутрь. Чаинки кружились в желтой металлической кружке с обколотой эмалью. Кот печально смотрел в свою пустую миску. "Тебе утром не полагается, серый. -- напомнил Эрик, -- Да и рыбы все равно нет." Выражение лица у зверька стало укоризненным, но он промолчал. Негромко гудел кондиционер, воздух в квартире стал чище и теплее. Было слышно, как в спальне надрывается оживший будильник. Радио на стене перешло к прогнозу загрязнения атмосферы в столице и пригородах. Вытащив из сумки вчерашний номер "Коммунистического Спорта", Эрик пошел в туалет. Затем в душ.
Горячие струи били в плечи. Громко гудел кран холодной воды. Мыло выскальзывало из мокрых пальцев. Зеркало над умывальником покрылось туманом.
Эрик вылез из-под душа и надел махровый халат. Вытер полотенцем волосы. Побрился. Бросил трусы в стиральную машину, а рваные носки -- в мусорный бак под кухонной раковиной. Радио на стене шептало программу телевидения на сегодня, 27 декабря 1985 года.
Теперь что? Убрать постель. Одеться. Отнести халат в ванную. Собрать черновики вычислений, принесенные вчера с работы, и положить в сумку. Вставить свежий фильтр в респиратор. Что еще?
Выбросить мусор.
Эрик вытащил из под раковины бак -- Кот увидал его приготовления и подошел поближе. Эрик завязал узлом горловину мусорного мешка -- зверь принял охотничью позу: лапы полусогнуты, шерсть дыбом, хвост трубой. "Готов?" -- спросил Эрик и, резко открыв дверцу мусоропровода, бросил мешок внутрь. Бух ... бух ... бух ... -- было слышно, как мешок ударяется о стенки ... бух-х-х! -- эхо пробежало по всем двенадцати этажам дома от подвала до чердака. Пока Кот расправлялся с двумя успевшими выскочить тараканами, Эрик загерметизировал мусоропровод липкой лентой. Потом замел на совок тараканьи трупы, отнес в туалет и бросил в унитаз. "Не забудь помыть лапы." -- напомнил он Коту, и тот послушно начал вылизываться.
Утренние дела закончены -- можно уходить на работу.
Эрик надел ботинки и шубу. Переключил кондиционер на малый забор внешнего воздуха и приоткрыл дверь в туалет (для Кота). Взял, но не надел, респиратор (в подъездах их дома имелись кондиционеры) и вышел на лестничную клетку. Кабина лифта пришла почти сразу -- он вошел внутрь, нажал кнопку первого этажа и стал читать последний антиникотинный плакат старика Бромберга из квартиры номер 5:
Дым отечества нам сладок и приятен, А дым курильщика -- нет, НЕ сладок, НЕ приятен. Скрепя больным механизмом, кабина остановилась. "Пожалуйста, не хлопайте дверью лифта." -- попросила вахтерша, когда Эрик хлопнул дверью лифта; "Хорошо, не буду." -- легко согласился Эрик. Он достал из почтового ящика свежий номер "Коммунистического Спорта", надел респиратор, поправил на голове шапку и вышел на улицу.
Декабрьская вьюга гуляла по пустынному двору. Вдоль тротуаров высились сугробы. Сквозь пелену бледно-зеленого снега тускло светили желтые фонари. Раздувшиеся от пассажиров троллейбусы с усилием ползли по заснеженной Садовой. Верхушка четырехсотметровой башни, пристроенной в прошлом году к Лефортовской тюрьме, терялась в мутных небесах.
Через три минуты Эрик входил в метро. Очки немедленно запотели. Натыкаясь на прохожих, он спустился по лестнице. Достал жетон и опустил в турникет. На середине эскалатора сдвинул респиратор под подбородок -- дефицитные фильтры следовало экономить. На рукаве шубы таяли зеленые снежинки. Очки постепенно распотевали.
Станция блистала металлическими панелями и мозаиками ранней докоммунистической эпохи. Эрик отсчитал шестнадцатую колонну, дождался поезда и втиснулся в четвертую дверь четвертого вагона. До начала обязательной Утренней Программы оставалось одиннадцать минут -- телевизоры, подвешенные под потолком, смотрели на пассажиров слепо отсвечивавшими экранами. Эрик достал из висевшей через плечо сумки "Коммунистический Спорт" и, толкая соседей локтями, стал искать отчет о вчерашнем матче ЦСКА -- Спартак. Справа от него пожилой дядя в очках читал "Утреннюю Правду", слева от него хихикали две девчонки старшего школьного возраста. "Осторожно, двери закрываются. -- сказала механическая женщина из репродуктора, -- Следующая станция -- Горьковская." "Болельщики Спартака ждали этого матча с нетерпением." -- прочитал Эрик. "Не толкайся." -- недовольно пробурчал дядя в очках. "А он что?" -- спросила одна девчонка у другой. "Следующая станция -- Площадь Свердлова." -- настаивала женщина. "Отвечай, баран, когда тебе делает замечание пожилой и заслуженный человек." -- настаивал дядя. "Свенсон открыл счет на тринадцатой минуте." -- настаивал Эрик. "А я ему говорю (хи-хи-хи!), что с дураками не танцую ..." -- настаивала девчонка. "Когда ты, сукин сын, еще в мамины пеленки срал, то я уже в Афганистане сражался и кровь за Родину проливал ..." "Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Новокузнецкая." "Второй период обе команды начали в неполных составах ..." "Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! Хи-хи-хи-хи-хи-хи!"
Пересадка.
Поднявшись с толпой по ступеням и спустившись по эскалатору, Эрик оказался на Калужско-Рижской линии. Поезд подошел сразу -- он втиснулся в последнюю дверь последнего вагона. До начала обязательной Утренней Программы оставались считанные секунды -- Эрик торопливо сложил "Спорт" отчетом о хоккейном матче вверх. И вовремя: экраны телевизоров под потолком вагона озарились ярко-голубой заставкой телестудии "Останкино": часы с секундной стрелкой, подползающей к числу 12. Три, два, один ... фанфары. Все пассажиры, включая Эрика, подняли глаза. Раздалась воодушевляющая музыка и замелькали ободряющие кадры: крестьяне, сеящие хлеб; рабочие, кующие метал; ученые, доказывающие теорему; врачи, анализирующие анализ. "Здравствуйте, товарищи! -- сказал лощеный диктор, источая твердую убежденность в успехе идей, -- Мы начинаем передачу репортажем из реанимационного оделения Кремлевской больницы. Последними новостями о состоянии Генерального Секретаря ЦК КПЕС, товарища Григория Васильевича Романова поделится Родион Свинарчук." В левой половине экрана появился молодой человек в черном костюме и розовом лице, стоявший в фойе Кремлевки. "Что нового, Родион?" -- спросил диктор, сместившийся на правую половину. "Хорошие новости! -- лучился Свинарчук, -- Лавинное отмирание нейронов в центральной зоне левого полушария удалось остановить!" "А ослабление деятельности гипофиза?" "Гипофизом занимается группа академика Ватикяна -- результат обещают не позже послезавтра." "Отлично! -- обрадовался диктор, снова появляясь во весь кадр. -- А теперь -- новости из геронтологического отделения Кремлевки, где наблюдается Первый Заместитель Генерального Секретаря ЦК КПЕС, товарищ Василий Григорьевич Романов."
Украдкой скосив глаза, Эрик опустил взгляд на зажатую в руке газету: "На четвертой минуте второго периода спартаковцы, наконец, вышли вперед и под сводами Дворца Спорта раздался клич ..."
"... Молодцы геронтологи! А теперь -- краткий обзор почечной недостаточности Второго и вялотекущей шизофрении Третьего Заместителей Генерального Секретаря ЦК КПЕС, товарищей Григория Васильевича и Василия Григорьевича Романовых."
"Осторожно, двери закрываются. Следующая станция -- Шаболовская."
"... наш спецкор в Кабуле Мулдыкхан Размулдыев ознакомит нас с достижениями Афганского Республиканского Комитета Политической Гигиены. Раскрыт крупный антикоммунистический заговор!... Арестованы шестнадцать лиц голландской национальности!... Изъяты десятки книг, изданных до 1985 года!... Обнаружены сотни листовок, прославляющих великодержавный нидерландизм!..."
"Осторожно, двери закрываются. Следующая станция -- Ленинский Проспект."
"Что ж, молодцы гигиенисты ... Передаю слово спортивному комментатору Владимиру Тараторину ... Здравствуйте товарищи. Болельщики Спартака ждали этого матча с нетерпением ..."
"Осторожно, двери закрываются. Следующая станция -- Академическая."
"... и заменили вратаря шестым полевым игроком, однако счет остался прежним."
"... и заменили вратаря шестым полевым игроком, однако счет остался прежним." -- дочитав отчет, Эрик поднял глаза и стал слушать.
"В заключение, погода. Кислотность снега 0.5%, диоксин в Москве-реке -- 0.2%. Нервно-паралитическая компонента воздуха варьируется от 0.03% внутри Садового Кольца до 0.01% в районе Измайловского Парка. Аммиак -- 0.5%. Жителям северо-западных районов столицы синоптики рекомендуют сегодня носить защитные очки из-за повышенной концентрации в воздухе летучих цианидов. -- диктор испустил прощальную улыбку, -- Желаю вам хорошо поработать, дорогие товарищи."
"Следующая станция -- Профсоюзная." -- вмешалась механическая женщина.
Сунув газету в карман, Эрик стал пробираться к выходу. Над дверью вагона висел плакат No 4 из серии "Товарищ, бди! Антипартиец может оказаться твоим папой!" (пухлый румяный мальчик в клетчатых шортах указывает пальцем на худого мужчину с подлым извилистым лицом).
Двери с шипением раздвинулись, Эрик вышел на платформу. В ноздри ему ударил резкий запах аммиака -- он надвинул на лицо респиратор (дышать незащищенными легкими на неглубоко расположенных станциях не стоило). Он поднялся по лестнице, прошел по подземному переходу и вышел на поверхность. По Профсоюзной улице мела поземка. Угрюмые люди в тяжелых шубах роились около автобусных остановок. Утопая по щиколотку в снегу, Эрик свернул на улицу имени античного революционера Красикова и поплелся в направлении маячившего вдали серого куба института п/я 534ц. Стало чуть светлее. Москва задыхалась в зловонии собственного дыхания -- низкая пелена туч душила ее, как подушка на лице. По извилистым кишкам города протискивались стада заляпанных грязью машин. Через четыре минуты Эрик вошел, преодолевая встречный поток воздуха, в фойе института. Снял шубу и повесил на вешалку в гардеробе (шапка, шарф и респиратор засунуты в рукав). Переложил черновики с вычислениями из сумки во внутренний карман пиджака и встал в очередь на проходную. Сзади пристроились два сотрудника отдела обеспечения.
"Товарищу Товсторукову -- пламенный привет!" -- "Здорово, Разгребаев."
"Следующий!"
"Как дела?"- "Не жалуюсь." -- "Про Кеонджанишвили слыхал?" -- "Нет."
"Следующий!"
"Говорят, сняли его." -- "За что?" -- "Не знаю. Я думал ...
"Следующий!"
... ты знаешь." -- "Не знаю."
"Следующий!"
Подойдя к перегородке, отделявшей вахтерскую от остального мира, Эрик нажал кнопку против своего номера. Бамс! -- было слышно, как его пропуск, вытолкнутый из ячейки, упал по ту сторону перегородки на стол. Из окошка, звеня медалями за победу в Афганистане, высунулось обрюзгшее тело Ивана Ильича. "Товарищ Иванов Э.К., -- с гнусной ухмылкой сказал вахтер, -- позвольте сумочку вашу проверить -- не несете ли опять секретных бумаг без разрешения Первого Отдела!" Эрик молча раскрыл пустую сумку -- на лице вахтера отразилось сначала недоумение, потом мышление и наконец прорыв. "В карман переложил! -- догадался Иван Ильич, -- А ну, покажь карманы, тебе говорят!" "Не имеете права. -- скучным голосом отвечал Эрик, -- Согласно приказу No 778 от 15-го августа 1985-го года, только в присутствии замдиректора по режиму." Лицо вахтера искривилось от ненависти: "Ишь грамотный какой ... все крючки-закорючки знает! Спасу от вашей нации нет!... -- Эрик молча ждал. -- Тебя как по батюшке-то величать -- Клаасович?" "Вы будете звать замдиректора, или я могу идти?" Ощерившись, вахтер сунул ему пропуск.
"Следующий!"
Эрик поднялся на 68 ступенек по пыльной боковой лестнице, прошагал 26 шагов по коридору и отпер дверь комнаты номер 452. Внутри было темно и душно -- он включил свет и кондиционер. Сел за свой стол у окна (оказавшись к остальной части комнаты спиной), выложил из кармана черновики и разложил их по порядку. Позади хлопала дверь, шаркали ноги и звучали утренние приветствия. Карандаш и резинка лежали там, где были оставлены, -- в правом углу стола. "Кто будет пить желудин? -- раздался пискливый голос Оли Рюмкиной, -- Поднимите руки ... раз, два, три, четыре ..." Эрик подточил карандаш, придвинул к себе последний лист вычислений и приписал в самом конце уравнение, следовавшее из предыдущего уравнения (следовавшего, в свою очередь, из предыдущего уравнения; следовавшего, в свою очередь, из предыдущего уравнения ...). "А я тебе говорил, что Спартак выиграет! -- голос Коли Хренова источал жизнеутверждающую силу, -- Не могли они не выиграть при такой ситуации в турнирной таблице." Эрик приписал еще одно уравнение, но, не удовлетворившись тем, как написана альфа в первом и третьем членах (хвостик загнулся), стер все резинкой. "А если б Мотовилов на последний минуте забил? -- возразил Толя Редькин, -- Что бы ты тогда сказал?" Эрик переписал уравнение наново и стал обдумывать следующую строчку. "Куда ему забить ... -- отвечал Коля Толе, -- когда у него забивалка такая маленькая! Ха-ха-ха! Пусть он ее маленько поддрочит!... Ха-ха-ха-ха-ха!" Эрик стал каллиграфически выводить очередную формулу. "Мальчики, не пошлите!" -- кокетливо сказала армянская красавица Марина, временно носившая девичью фамилию Погосян (по первому мужу -- Морозова, по второму -- Жарова).
Время шло.

Звонок на обеденный перерыв застал Эрика в конце четвертого листа вычислений. С сожалением вырвавшись из потока мыслей, он встал и вышел из комнаты. Сбежал бегом по лестнице, отстоял очередь на сдачу пропусков (Иван Ильич наградил его обжигающим взглядом), торопливо оделся. На улице ярилась метель, низкое серое небо прижимало город к заснеженным тротуарам. Продуктовый магазин располагался рядом с институтом, и через три минуты Эрик уже стоял в очереди в рыбный отдел, притиснутый чьей-то бабушкой к чьей-то жене. Толпы людей -- прижатых друг к другу, как кильки в банке, и столь же покорных -- одетых в тяжелую, неудобную, темных тонов одежду -- вдыхали сквозь респираторы затхлый холодный воздух. Под закоптевшим потолком висела угрюмая тишина, нарушаемая лишь криками продавщиц -- микрофоны, вделанные в их респираторы, делали голоса резкими, как пение павлина. Эрик постоял минут пять, потом отпросился у стоявшей позади бабушки сходить в молочный отдел (плюс литр молока, плюс полкило сыра, плюс полкило масла, минус четыре молочно-колбасных талона). Вьюга ударяла в широкие окна пригоршнями нежно-зеленого снега. Разводы грязи на оконном стекле переплетались в сложный геометрический узор. Оценив опытным глазом длину очереди, Эрик успел сбегать за хлебом. И наконец, рыба: спинки минтая -- на два рыбных талона, тушки кальмара -- на три. Помимо даров моря, в рыбном отделе почему-то продавалось шампанское (три ликеро-водочных талона) -- что позволяло сэкономить время на винном магазине.
Эрик вернулся в институт за шесть минут до официального окончания перерыва. Разгрузил добычу в стоявший в 452-ой комнате холодильник. Спустился в кафетерий и встал в очередь. Очередь была короткая: не ходившие за продуктами, уже пообедали, а ходившие, в большинстве своем, приносили на работу домашнюю еду. Через двадцать минут Эрик вышел из кафетерия, унося в желудке тяжелый, как гиря, комплексный обед.
Не поднимаясь к себе на четвертый этаж, он прошел по тускло освещенному грязному коридору и постучал в дверь с надписью "Лаборатория No 6". За дверью раздался голос: "Сейчас!", и стало слышно, как кто-то возится с замком. Замок не отпирался. "Вы когда почините этот ебаный замок?" -- громко спросил Эрик; "Ты об этом профессора Попова спроси." -- огрызнулся голос, и дверь наконец отворилась. "Так не запирайтесь тогда, -- сварливо сказал Эрик, заходя внутрь, -- если не можете потом открыть!" "У тебя что -- смерть мозга наступила, как у Романова-старшего? -- отвечал его друг Мишка Бабошин, -- Знаешь ведь, что нас на секретность второй категории перевели." Препираясь, они проследовали сквозь внутренний коридор мимо обитой дермантином двери с табличкой "Зав. лаб. д.ф.-м.н. Попов З.С." и зашли в мишкину клетушку, где все было готово для чая. "Эрька, привет! -- приветствовала Эрика их бывшая однокашница и общая подруга Лялька Макаронова, сидевшая с чашкой в руке, -- Где тебя носит?" На столе стоял давно обещанный Лялькой домашний пирог. "Спинку минтая для своего Кота покупал. -- ответил за Эрика Мишка, -- Ты что, не знаешь этого мудака?" Они сели, Лялька налила Эрику чай. "Эричка, -- она доверительно подалась вперед, -- а правду говорят, что ты со своим Котом живешь, когда у Светки менструация?" Эрик поднес чашку к лицу и с удовольствие вдохнул аромат натурального грузинского чая, купленного им для совместных чаепитий пару недель назад по счастливому случаю. "Конечно правда! -- опять влез Мишка, -- Недаром Кот со Светкой на ножах. Помнишь, как он ей колготки разодрал на эрькином дне рождения?" Эрик отрезал кусок лялькиного пирога и положил себе на блюдце. "Бедный! -- пожалела Лялька, -- Ты лучше ко мне приходи, я тебя по старой дружбе всегда обслужу." Откинувшись на спинку кресла, Эрик осторожно поставил чашку с чаем и блюдце с пирогом на подлокотник и расслабился. "И не мечтай -- у него на тебя не встанет. -- не унимался Мишка, -- У него только на блондинок и котов, а больше ни на кого." "Ты за меня не переживай. -- вставил, наконец, слово Эрик, -- Ты, Мишка, лучше вспомни когда у тебя в последний раз стояло -- до того, как Романов-старший в кому впал или после?" "Да ты что, Эрька! -- всплеснула руками Лялька, -- Бабошин в этом смысле всем нам пример! Полная солидарность с вождем: раз Григорий Васильевич трахаться не может, так и никому нельзя."
"Хорошо с друзьями!" -- подумал Эрик, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.
"Ладно, зубоскалы, -- уязвленный предательством союзницы, Мишка кардинально изменил течение разговора, -- а вот кто помнит, за сколько лет до официального наступления развитого коммунизма у Григория Васильевича случился второй аппоплексический удар?" Вызов был брошен, и Эрик стал вычислять. "Опять ерундой заниматься будете?..." -- разочарованно протянула Лялька, не любившая этой игры. "Тебе, беспамятная женщина, нас, высокоумных джигитов не понять! Ты диссертацию -- и ту только год назад защитила. -- высокомерно отвечал Мишка, -- Так что помолчи, смертная, пока уважаемый Эрик ибн Кирилл Иванов-задэ размышляет над заданным ему ..." "За четыре. -- перебил Эрик, закончив вычисления, -- А на каком году Пятилетки Количества день расстрела отступника Горбачева объявили выходным?" "Ха-ха-ха! -- презрительно рассмеялся Мишка, -- Элементарно, Ватсон, -- на третьем." Бабошин закатил глаза к потолку и зашевелил губами, придумывая следующий вопрос. "Дурак ты Мишка! -- по тому, как у Ляльки опустились уголки рта, было видно, что она обидилась на 'беспамятную женщину', -- Эти сволочи специально каждый год 85-ым сделали, чтобы у нас чувство времени отшибить, а такие дураки, как ты, им только на руку играют!" "Ты чего, мать?... -- опешил Бабошин, -- Мы ж, наоборот, точки отсчета восстанавливаем ..." "Ты этими играми дурацкими только больше себя запутываешь ... и хамишь еще при этом!" -- Лялька встала, отошла к окну и отвернулась. "Так вот ты чего на меня взъелась! -- наконец дошло до Мишки, -- Да я ж просто так, не со зла ... -- он встал, положил Ляльке руку на плечо и проникновенно сказал, -- Прости, Лялечка, Мишку Бабошина, дурака глупого." Против своей воли, Лялька рассмеялась.
"Хорошо с друзьями!" -- подумал Эрик, отпивая глоток чая.
"Ладно, прощаю ... -- сказала Лялька великодушным голосом, поворачиваясь к Мишке передом, а к окну задом, -- Прощаю, ежели на Новый Год у Вишневецких ты со мной три раза оттанцуешь." -- на ее длинных ресницах все еще блестели алмазики слезинок. "Хоть четыре раза, матушка! -- запричитал Мишка, лобызая лялькины ручки, -- Хоть пять раз!... Всю жизнь с тобой, родная, танцевать буду!" "Так тебе и позволит твоя Варвара со мной всю жизнь танцевать ... -- поджала губы Лялька, почему-то звавшая Тоню Бабошину Варварой, -- Она меня скорее уда..."
"Тихо!" -- перебил Эрик, подняв палец.
Все трое замерли -- Мишка и Лялька у окна, Эрик -- в кресле. Бух-х ... бух-х ... бух-х ... Скрипя расхлябанными половицами, тяжелые шаги приближались к мишкиной клетушке ... потом заскрипела дверь, и на пороге возникла могучая фигура д.ф.-м.н. Попова З.С. "Миша, -- сказал д.ф.-м.н. глубоким басом, игнорируя Эрика и Ляльку, -- когда закончишь расчет по теме X-33, зайди ко мне." Как всегда в присутствии Попова, Эрику захотелось уйти. "Здрасьте, Зосима Сергеич!" -- вылезла неустрашимая Лялька; "Здравствуйте, Алла. -- соизволил, наконец, Попов, -- Добрый день, Эрик Кириллович." "И как вы такую фигуру блюдете, Зосима Сергеич!" -- засюсюкала Лялька невыносимо фальшивым голосом. Эрик помертвел в ожидании неминуемого скандала, но Попов лишь приятно улыбнулся и вышел из комнаты. Бух-х ... бух-х ... бух-х ... -- шаги командора проследовали до двери поповского кабинета, хлопнула дверь, и все затихло. "Ну ты даешь, Макаронова!" -- завистливо протянул Мишка, боявшийся Попова до дрожи в коленках. "Учись, пока я жива, Бабошин!" -- гордо сказала Лялька. "С чужим начальником каждый может. -- скептически заметил Эрик, -- Ты попробуй так со своим членмудом!" (Макароновский начальник член-корр. Узбекской Академии Наук Муддинов считал женщин существами глупее лягушки.) "И попробую! -- выпятила обильную грудь Лялька, -- Он м.н.с. Макаронову надолго запомнит!" Эрик выразил сомнение неуловимым движением бровей. "Ладно, ребята, -- трусливо залебезил Мишка, -- давайте поработаем чутка ... а то Попов опять вонять будет." "Салага ... -- презрительно процедила Лялька, -- Пошли, Эрька, пока Бабошин от страха в штаны не наложил!" Они вышли в коридор и направились в сторону лифта. Позади раздался лязг запираемого замка.
"Слушай, Эрька, а ты большим человеком стал -- Попов тебя уже по имени-отчеству величает! -- цокая каблуками, Лялька забежала вперед, чтоб не отставать, -- Докторскую когда защищать будешь?" "Какую докторскую? -- удивился Эрик, -- У меня ж мать -- враг людей ... да еще голландка впридачу." На лице у Ляльки появилось расстроенное выражение: "Сволочная страна ..." -- начала она, но осеклась (они вышли из коридора в фойе буфета, где все еще сидел народ). Лифт находился рядом. "Ладно, Эрька, я пешком пойду. -- она заботливо поправила воротник его пиджака, -- На политсеминаре увидимся." Лялька повернулась на каблуках и поцокала в сторону лестницы.

Эрик застегнул верхнюю пуговицу рубашки, дождался лифта и поднялся на четвертый этаж. Когда он вошел в свою комнату, там царило напряженное молчание -- даже Марина Погосян безмолствовала, царапая карандашом по каким-то бумагам. Причина трудового рвения обитателей 452-ой сидела за эриковым столом -- Пьер Костоглодов, секретарь комсомольской организации и по совместительству почетный председатель совета молодых ученых. Черновики с вычислениями Эрика были бесцеремонно сдвинуты в сторону, а на их месте красовалась шахматная доска с расставленными фигурами. "Где тебя носит, Иванов? -- спросил Пьер грубым голосом, -- Я ж говорил, что сегодня шахматная тренировка будет!" "Я сейчас играть не могу." -- сухо отвечал Эрик, не особенно надеясь на успех. "А шляться неизвестно где можешь? -- залаял Костоглодов, -- То-то тебя в рабочее время никогда на месте не сыщешь!" -- он демонстративно посмотрел на часы. Не вступая в дальнейшие пререкания, Эрик пододвинул стул вечно отсутствовавшей Натки Черняковой и сел. "Твои -- черные." -- сообщил ему Пьер, не объясняя почему.
И сделал первый ход.

Индийская защита

1. d4 Кf6 2. c4 e6 3. Кf3 b6 4. g3 Сb7 5. Сg2 Сe7
Пятый ход черных ведет к сложной маневренной борьбе.

"Вот, например, я. -- сказал Пьер, будто продолжая давно начатый разговор, -- Из простой семьи -- а посмотри, как трудами своими вознесся высоко! А все почему? Потому, что у нас рабочему человеку завсегда дорога открыта!"

6. Кc3 0 -- 0 7. 0 -- 0 d5 8. Кf3-e5 c6 9. cd cd 10. Сf4 a6!
Этот ход кажется безобидным, однако после 11. ... b6-b5 черные планируют перевести коня c6-a5-c4, откуда тот будет оказывать давление на ферзевый фланг белых.

"А родился я, не поверишь, во Франции, в семье кулака! У отца с матерью сознания пролетарского -- ни на грош; ферму в Провансе держали, в пол Марсельской области. До четырех батраков приходилося летом нанимать! А зимой куда тем батракам деваться -- на паперти милостыню просить? А женам батрацким куда -- на панель? Телом невинным торговать, чтобы детям больным на камамбер заработать? Мал я был, а все равно помню, как социальное неравенство сознание жгло -- за отца с матерью стыд глаза резал. Жили, не поверишь, в восьми хоромах, а всего-то нас -- пять человек: мать, отец да детей три брата. Однако счастья богатство то не принесло никому, а мне с братьями -- в особливости. Во-первых, заставлял нас отец по воскресеньям в церковь ходить -- опиум для народа в душу брать. Во-вторых, язвы народные сердца наши так кололи, что никакая роскошь в радость не попадала. Выйдем, бывалыча, из церкви апосля службы, сушь, жара, горло пересохло -- равно, что песку нажрался. А отец, не поверишь, ведет в сельпо и пряники покупает ... будто без запивки по такой погоде сласти в удовольствие идут! Однако нет худа без добра: я те пряники за отцовскою спиной детишкам батрацким раздавал. Дашь, иной раз, пряничек малютке чумазому, а у самого слезы на глазах наворачиваются ...
Погодь ... то, кажись, ужо в армии было -- когда старослужащие у нас посылки отбирали!"

11. Лc1 b6-b5 12. Фb3 Кc6
Пока события развиваются по плану черных.

"А, главное, образования настоящего я не получил -- невежество кругом царило страшное. Хошь верь, хошь нет -- а ни один человек во всем селе по-русски не кумекал!... И чрез то упущение в младшем школьном возрасте мне сильно пострадать потом пришлося ... но об том разговор особый будет."

13. Кe5:c6 Сb7:c6
Белым удается сорвать план черных, лишь разменяв своего активно расположенного коня.

"Дождалися мы, однако, в 85-ом году освобождения -- Красная Армия пришла и всех помещиков, капиталистов, попов да кулаков в расход пустила. Нашу-то семью поначалу пощадили: раскулачить -- раскулачили, а больше ничего, даже в старом доме жить разрешили. Да только отцу моему и братану старшому щедрость народная поперек горла встала: добыли где-то переносной запускатель ракет и ушли в белую банду, что в тех краях по лесам хоронилася. Ох, сколько вреда Отечеству они причинили! -- одних только красных бронепоездов четыре штуки под откос ушло. По локоть в крови те бандиты были ... не поверишь, гильотину на грузовике возили, чтоб сельским коммунистам и активистам из комбедов половые органы рубить! Однако, долго ли, коротко -- а пришел кровавому их бесчинству конец: обнаружили банду краснозвездные вертолеты, да сожгли напалмом, к едреней фене, без остатка. А членов семей погрузили в теплушки и в Сибирь отправили, Чукотку осваивать. Помню, плакали мы с братаном и матерью ... да только кто нас спрашивал? Пришли два активиста с автоматами, да пинком под зад. И за то нижайшее им спасибо -- только так и удалося мне человеком стать! Одного жаль -- меньшой братан в дороге от холеры помер, так Чукотки и не повидамши."

14. h3 Фd7 15. Крg1-h2 Кf6-h5!
Черный конь оттесняет белого слона с активной позиции.

"Привезли нас на Чукотку, выгрузили из теплушек всех 600 человек в чистом поле -- ох, трудно поначалу было! Жилья никакого -- землянки долбить в вечной мерзлоте пришлося. Потом распределили нам наделы, роздали плуга, семена -- сеять приказали. Мать в плуг впрягалась, я пахал ... дома вечером на солому повалишься -- аж до сортира дойти сил нет! А чего, с другой стороны, в сортире-то делать? Срать-то нечем -- мы об ту пору себе на хлеб еще не нарабатывали. Только заботами Григория Васильича и жили: по утрам брюквы вареной из передвижной кухни -- каждому по полкило, а вечером -- кружка чая с поливитаминами."

16. Сf4-d2 f5!
Черные подготавливают перевод коня h5-f6-e4. Чтобы отразить эту угрозу, белым необходимо продвинуть пешку по вертикали e.

"Два года мы пробедствовали, а настоящего урожая на вечной мерзлоте добиться не удалося. И так, и эдак пробовали, и с удобрением, и с говном ... а все никак. Только 37 человек к тому времени в живых осталося -- от того, верно, что при капитализме люди изнеженно живут и к настоящим трудностям непривычны. Посмотрело областное начальство на наши мытарства и порешило на животноводство перевесть: дали оленье стадо в 150 голов и чукчу-инструктора. Тут нам с мамкой и подвезло -- приглянулася она ентому инструктору, и взял он нас к себе в чум жить. Чрез то изменение в нашей судьбе все стало совсем по-другому: оленятина на столе каждый божий день, рыбка соленая ... а иной раз картошечки родственники из области на вертолете подбросят. Жить можно, однако. Одно плохо: воняло от папы нового какой-то пакостью!... но тут уж ничего не поделаешь, однако, -- лишь бы человек хороший был!"

17. Фb3-d1 b5-b4 18. Кc3-b1 Сc6-b5
Черным пока удается предотвратить продвижение белой пешки.
"Послала меня мамка в областную школу-интернат ... ох, затосковал я там по родному чуму, да по ласке родительской! Ученье тоже поначалу не сильно хорошо пошло, особливо русский язык -- ведь промеж себя, в дому, мы все больше по-французски балакали. С новым папкой -- оно, конечно, по-русски ... да только чрез него я одну лишь фразу и запомнил: 'Снымай штаны, Марыя-Луыза, ебатсы будым.' Но ничего ... как проучился я годок в интернате -- стал помаленьку по-русски говорить. А уж по обществоведению и труду, даже языка не знаючи, сразу первым учеником стал -- на чистом пролетарском интернационализме!

19. Лf1-g1 Сe7-d6!
Активно расположенный черный слон очень опасен.
"Кончил я в 85-ом году десятилетку и в армию пошел -- вот где по-настоящему попотеть пришлось! Старослужащие нас, молодых, во как держали ... Бывалыча, мамка с отцом пришлют посылку с рыбкой соленой и пряниками, а деды отберут, да прямо при тебе и схавают ... И чрез национальность я свою тоже страдал: фамилия моя хоть и русская, по приемному отцу, а имя-то -- Пьер ... да и говорил я тогда с акцентом. Впрочем, не один я чрез то мучился: окромя меня, в нашем взводе два латыша служило, да португал с узбеком. Не подумай, что я против интернационального воспитания -- об том спору нет, что русский язык красноармеец как следует должон знать ... Ан все равно неприятно, когда тебя чуркой французской обзывают. Какой же я француз, ежели у меня в паспорте -- чукча?
Словом, тяжело мне жилося -- до тех пор, пока не повстречался на моем пути замечательный человек -- Индустрий Никитич Кобеляко. Замполитом в нашем полку служил. Вызвал он меня в кабинет и спрашивает: 'Как жить-то будем, рядовой Костоглодов, -- по-коммунистически или по-французски?' А я ему отвечаю: 'По-коммунистически, товарищ майор!' На том и сошлися -- усадил он меня на стул, стал про жизнь расспрашивать. Я ему, как на духу, всю правду-матку-то и выложил -- и про кулацкое происхождение, и про отца-белобандита, и про то, как Сергиенко после отбоя в самоволку ходит. 'Не простая твоя судьба, Костоглодов!' -- только и сказал тогда замполит. А чрез два дня вызывает еще раз и снова спрашивает: 'Как жить-то будем -- по-коммунистически или по-французски?' А я ему опять же и отвечаю: 'По-коммунистически, товарищ майор!' Тут протягивает он мне бумажки какие-то и говорит: 'Читай, Костоглодов, какая конфетка из твоей биографии вышла.' Смотрю я и глазам своим не верю: про меня, вроде бы, писано, а не оторвесси! (Ну, конечно, и от себя замполит добавил для убедительности -- скажем, про гильотину на грузовике, чтобы яйца коммунистам рубить ... так ведь тем агитация и сильна, верно?) 'Что скажешь, рядовой? Одобряешь?' -- 'Всецело, товарищ майор!' Улыбнулся тут замполит и говорит: 'Доверяю тебе, Костоглодов, выступить с сообщением на завтрашней годовщине добровольного вхождения западноевропейских республик в наш Евразийский Союз. Не подведешь?' Как я такое услыхал, так, не поверишь, слезы на глазах закипели -- встал во фрунт, и одно только слово на губах трепещется: 'Слушаюсь!'
На том и порешили."

20. e4 fe 21. Фd1:h5 Лf8:f2 22. Фh5-g5 Лa8-f8
За пожертвованного слона черные получают две пешки и перспективу атаки.
"С той поры судьба моя круто переменилася. Во-первых, приняли меня в партию -- товарищ майор рекомендовал. Во-вторых, в звании повысили -- сначала в ефрейтора, а потом и в младшие сержанты. А, в-третьих, деды меня с тех пор пальцем не тронули -- замполит у них быстро охоту отбил. Дальше -- больше: стали меня приглашать в другие войсковые частя с докладами -- всю Отчизну нашу изъездил я вдоль и поперек! Хошь верь, хошь нет -- а оставшиеся три года с половиною, как день один пролетели ... Помню, прощался перед дембелем с Индустрием Никитичем -- у обоих слезы ручьем лилися. Обнялися мы тогда в последний раз и рассталися навеки ...
Однополчане потом сказывали, что чрез два года замполита церроз печени безвременно в могилу свел."

23. Крh2-h1 Лf8-f5 24. Фg5-e3 Сb5-d3!
После этого хода черных у белого ферзя почти не остается пространства для маневра.
"Вернулся я апосля армии в родной чум -- аж страшно стало: грязь, вонь, невежество! Чукча вшивый мамку мою на оленячьих шкурах трахает ... Дал я ему, неумытому, в рыло, мамку забрал, как ни плакала, да в Гранадскую область подался -- по комсомольской путевке в женской тюрьме надзирателем работать. Мамке тоже дело нашлося -- в тюремной школе ритмику преподавать. Три года мы в Испании прожили и, прямо сказать, как у Христа за пазухой: климат теплый, воздух чистый -- один месяц в году респиратор носишь. А уж про девок испанских я и не говорю -- огонь девки ... и вина красного -- хоть залейся. Началась, однако, в 85-ом году война с империалистической Океанией, и решил я ближе к сердцу матери-Родины перебраться от бомбежек подальше. А тут как совпало: разнарядку из центра спустили на кадры с опытом воспитательной работы -- комсомольский актив Академии Наук укреплять. Подал я бумагу в обком: так мол и так, прошу направить на самый важный участок идологической борьбы -- в столицу Родины нашей Москву. Вызвал меня третий секретарь товарищ Родригес и спрашивает по-партейному: 'Справишься, Костоглодов?' -- а сам смеется. Ясное дело, апосля малолетних преступниц опытный воспитатель любого физика или химика одной левой сделает.
Однако же, когда до дела дошло, оробел я маленько: Академия Наук, как никак, а у меня образования -- 5 начальных классов в империалистической Франции, да 3 последних класса в интернате на Чукотке. И точно: поработал я в институте с полгода, а как ученых трактовать -- все спонять не могу. Ты им слово -- они тебе пять. Уж совсем я, было, заотчаялся, как вдруг все сразу и переменилося. А чрез что переменилося -- ни за что не угадать, ежели не знаешь, -- чрез шахматы!"

25. Лc1-e1 h6!!
Этот на первый взгляд безобидный ход начисто лишает белых пространства.
"Выучился я играть еще в армии -- твердое первое место в полку держал и на чемпионате дивизии ниже серебра не опускался. Апосля дембеля, однако, не тренировался почти -- с кем в женской-то тюрьме играть будешь? А тут сел от нечего делать с институтским чемпионом Черкасовым из теоротдела и, не поверишь, выиграл! Удивилися мы оба от той победы -- неужто во мне сила шахматная такая назрела, что я мастеров спорта, как мальчишек, бью? Вот с тех пор другая колея в моей жизни и началася. Прежде всего, уверенности во мне придобавилось: ежели я вас, ученый народ, в шахматишки деру, так, значит, не такой-то я и лапоть в мозговом смысле! Дальше -- больше: с другими членами институтской сборной сыграл и всех победил ... один ты, Иванов, остался. Ну, так ты -- только второй шахматист в нашем славном институте, а первого -- Черкасова -- я ужо уделал. Думаю, трудностей в нашей с тобой игре не предвидится ..."

26. g3-g4 Лf5-f3 27. Сg2:f3 ...
"... особливо, ежели ты ладьи будешь направо и налево раздава..."

27. ... Лf2-h2 x;
"Мат." -- перебил Эрик. "Как это?" -- не понял Костоглодов, тупо глядя на доску. "Так: король под боем, а уйти некуда." В комнате повисла напряженная тишина. "Ты чего?... -- от волнения у Костоглодова появился еле заметный французский акцент. -- Ты лучше переходи, Иванов ..." -- Он тяжело посмотрел на Эрика. Атмосферное электричество в 452-ой комнате сгустилось до критической точки. Было слышно, как Коля Хренов старается не пукнуть от общего напряжения чувств. "Переходить? -- удивился Эрик, -- Ты, если хочешь, переходи, а мне-то зачем? Я же выиграл."
Храня на лице зловещее выражение, Костоглодов собрал шахматы и вышел.
Обитатели 452-ой оторвали глаза от поверхности своих столов и посмотрели на Эрика. "Дурак ты, Иванов." -- с издевкой нарушил тишину средний научный сотрудник Иннокентий Великанов, сверкая запавшими в бородатое лицо ярко-голубыми глазами. "Точно!" -- подтвердил великановский аспирант Карапузов, молодой человек без примет. Эрик молча пересел за свой стол и придвинул черновики с вычислениями. Он нашел последнюю страницу, подправил хвостик у гаммы в одной из формул, подумал немного и написал следующее уравнение -- вытекавшее из предыдущего уравнения, но с преобразованной правой частью. За спиной раздавалось неясное бормотание -- судя по тому, что говорили шепотом, -- говорили о нем. Придумав, как записать левую часть уравнения в более компактной форме, Эрик стал прикидывать, куда поместить очередную формулу: в центре строчки или ближе к левому краю. "... самоубийца! -- донесся до него приглушенный голос Коли Хренова, -- Тебе-то что до него?" "А на позапрошлом субботнике они с этой лахудрой Макароновой не работали не фига, только лясы точили ..." -- отозвался сексуальный шепот Марины Погосян.
Начиная с третьего уравнения, Эрик, как всегда, увлекся и перестал замечать окружавшую его среду.

Очнулся он от звонка на политсеминар. Журчавшая позади дружеская беседа постепенно иссякла, заменившись шарканьем ног и хлопаньем двери. Эрик дождался заключительного хлопка, прихватил с собой последний лист вычислений и вышел из комнаты.
Через три минуты -- одновременно со вторым звонком -- он вошел в Малый Актовый Зал и сел на свободный стул рядом с Лялькой Макароновой. Как всегда в конце рабочего дня, лялькина прическа пришла в смятение и фонтанировала во все стороны курчавыми коричневыми струями. На сцене, за отдельным столом сидел Пьер Костоглодов. "Где Бабошин?" -- тихо спросил Эрик; "Сачкует." -- прошептала Лялька, распространяя слабый запах духов. "Кхе! Кхе! -- залаял Костоглодов, -- Открываю последнее в ентом году заседание политсеминара. В повестке дня три доклада. Сперва Рябинович из биолугикческого сехтору сообщит на тему ... -- комсомольской секретарь порылся в бумагах на своем столе, -- 'Великая победа Григория Васильича Романова в 1985-ом году и ее влияние на ход мировой истории'." Рябинович -- гладкий до скользкости молодой человек с выражавшим, что потребуется, лицом -- вскочил с места и проследовал к кафедре. "Давай, Моисей ... -- поощрил Костоглодов, откидываясь на спинку стула, -- Десять минут тебе даю на все-про-все." "Много лет назад, осенью 1985-го года, -- затараторил докладчик, поглядывая в заготовленую бумажку, -- умер доблестный продолжатель дела Ленина, Сталина и Брежнева Константин Устинович Черненко. Смутное время стучалось в двери нашей Родины. Стройные ряды брежневских бойцов поредели, и даже в высшие эшелоны партии проникли ревизионисты и отступники ..." -- по лицу Рябиновича пробежала горестная тень.
Эрик скосил глаза на лист с вычислениями, лежавший на коленях, и стал решать последнее по счету уравнение в уме.
"... И все же здравый смысл возобладал: с преимуществом в один голос Политбюро выбрало товарища Романова, а не ренегата Горбачева!..."
Поразмыслив, Эрик понял, что комплексная добавка к частоте к желаемому результату не приведет.
"... Следующей вехой в борьбе с ревизионистами был арест горбачевского подпевалы Яковлева ..." -- жужжал Рябинович.
Преобразование Фурье даже не стоило пробовать.
"... И в честь великой победы Григория Васильевича каждый год теперь считается 1985-ым!..." -- докладчик закончил выступление, как и полагалось, на торжествующей ноте.
Непроизвольно реагируя на изменение шумового фона, Эрик поднял глаза. "Неплохо поработал, Моисей! -- сдержанно похвалил Костоглодов, -- Но все же есть кое-какие упущения." Комсомольский секретарь встал и прошелся взад-вперед по сцене. "Во-первых, не упомянул ты про великую борьбу товарища Романова за охрану окружающей среды. Сам знаешь: ежели б не Григорий Васильич -- полноизолирующие костюмы всем нам носить бы пришлось! Во-вторых, поэтический дух у тебя недозвучал -- на одной ярости доклад ты построил. Помни Моисей: ярость супротив идейного врага высоко летит, да быстро падает, -- оттого Партия сейчас упор на поэтику делает. А в-третьих ... -- на лице Костоглодова появилось недоуменное выражение, -- ... э-э ... забыл, понимаешь, что в-третьих было. -- он почесал в затылке, -- Ну да ладно, потом вспомню." Разрешив мановением руки Рябиновичу идти, секретарь сел за свой стол. "Следующий доклад сделает дорогая наша, -- Костоглодов плотоядно улыбнулся, -- Мариночка Погосян на тему ... -- он полез в свои бумажки, -- 'Агрессивные планы Соединенных Штатов Океании и Восточноазиатской Народной Республики в отношении Евразийского Союза'." Марина встала и, покачивая бедрами, поплыла на сцену. "Давай, Мариночка! -- подбодрил Костоглодов, -- Не подведи!"
Погосян встала за кафедру и улыбнулась: "Империалисты СШО и ревизионисты ВНР всегда точили зубы на Союз Евразийских Коммунистических Республик. -- она обращалась непосредственно к Костоглодову, как бы игнорируя остальную аудиторию. -- Однако планам тем не сбыться ни-ког-да!..."
Эрик скосил глаза на листок с формулами ... стоит ли пробовать преобразование Лапласа?
"... Стонут гордые латиноамериканские народы и горняки Шотландии под пятой североамериканского военно-промышленного комплекса!... -- низкий хрипловатый голос Марины доходил до низа живота. -- Орды океанских диверсантов засылаются каждый год в западно-европейские республики нашего нерушимого Союза!"
Нет, преобразованием Лапласа уравнение также не решалось.
"... А каким лицемером надо быть, чтобы назвать свое министерство войны Министерством Мира! Только океанские империалисты способны на такое! И при этом считают себя поборниками социализма!..." -- даже выражение горького сарказма в голосе Погосян приобретало сексуальный оттенок.
"Ненавижу ее!" -- прошипела Лялька.
"... Да и восточноазиатские ревизионисты ничем не лучше океанских империалистов. Руководствуясь прогнившими догматами Мао Цзе-Дуна, они ..."
"Ну и глупо." -- прошептал Эрик в розовое лялькино ухо (вьющиеся волосы ее приятно пощекотали ему нос).
"... Стонут японские трудящиеся под гнетом китайского ига. Плачут таиландские женщины, завербованные насильно в публичные дома для восточноазиатской солдатни!..."
"Знаю, что глупо, а все равно ненавижу. -- опять зашипела Лялька. -- Как ты только с ней в одной комнате сидишь!"
"... А во что они превратили солнечную Австралию?!..."
"С Погосян у меня меньше всего проблем." -- усмехнулся Эрик. Лялька посмотрела на него с явным неудовольствием.
"... клянемся торжественной клятвой ученых-ленинцев, что на священную землю нашей Родины вражеская нога не ступит ни-ког-да!" -- закончила Марина, облизнув ярко-красные губы кончиком языка.
"Отлично раскрыла тему! -- восхитился Костоглодов, -- И поэтика -- на пять с плюсом!" Погосян вышла из-за кафедры и поплыла на место -- комсомольский секретарь проводил ее неотрывным восторженным взглядом. "Ты на Костоглодова посмотри -- какие слюни на нее пускает!" -- не унималась Лялька. "Ты его просто ревнуешь." -- прошептал Эрик, и Лялька саданула ему локтем в бок.
"Таперича третий доклад. -- Костоглодов стряхнул с себя сексуальное оцепенение, -- Джузеппе Карлуччи из техникческого сехтору сообщит на тему ... э-э ... 'Зачем нам нужны Советы, ежели у нас есть Партия?'" Расхристанный и косматый Карлуччи вскочил с места и затопал по направлению к кафедре.
Эрик опустил глаза на листок с формулами.
"Зачием нам нужены Совиетты, есели у нас иесть Пьяртия? -- докладчик выговаривал слова с преувеличенной тщательностью, стараясь свести к минимуму итальянский акцент, -- И зачием Пьяртии нужено Политбюуро, есели у ние иесть Гриугорий Василиевитч?..."
Оставалось последнее средство: ввести вязкость в точные уравнения, а потом проследить, во что она переходит в асимптотике.
"Вспомнил!!! -- реагируя на три восклицательных знака в возгласе Костоглодова, Эрик поднял глаза, -- Вспомнил, что в-третьих было: нет у Рябиновича галстука! -- Сидевший в первом ряду Рябинович опустил голову и закрыл лицо руками, -- Нешто не мог по случаю доклада одеть?..." Чувствовавший себя в сравнительной безопасности Карлуччи вдруг выпучил глаза, схватился за расстегнутый ворот своей рубашки и сразу же отдернул руку. Но поздно -- заметив его движение, Костоглодов сделал пометку в лежавшем перед ним блокноте. Воцарилось гробовое молчание; на несчастного Карлуччи страшно было смотреть. "Продолжай." -- холодно сказал Костоглодов, и Карлуччи, заикаясь, продолжил.
Эрик стал думать о своем.
Очнулся он, когда оплеванный и измочаленный Карлуччи брел на свое место. Радуясь, что пропустил экзекуцию, Эрик свернул листок с вычислениями в трубку и приготовился встать. Политсеминар подходил к концу: Костоглодов напомнил следующим по списку докладчикам их темы и дал последние наставления по части теории и практики политического доклада. Потом порылся на своем столе и извлек какую-то бумажку: "Чуть не забыл. -- с подозрительным выражением на лице сказал он, -- На подшефную овощную базу один человек требуется завтра с 8 утра до 9 вечера." В комнате мгновенно наступила тишина -- идти на овощную базу в субботу не хотелось никому. "Предложения?" -- поинтересовался Костоглодов, водя тяжелым взглядом по аудитории. Ответом было молчание. "Я думаю, Иванова пошлем, а то он ужо цельный год не ездил ... поди забыл, на что морковка-то и похожа!" По комнате пронесся вздох облегчения, смешанный с жидкими смешками. "Ты меня по комсомольской линии посылаешь? -- негромко спросил Эрик, -- Или через совет молодых ученых?" Смешки стихли. "Как же тебя по комсомольской линии пошлешь, ежели ты по возрасту выбыл?" -- снисходительно объяснил Костоглодов. "Тогда только по согласию завлаба. -- без выражения произнес Эрик, -- Приказ No 395 от 11-го апреля 1985-го года." Лялька взяла его за руку. "No 395, говоришь? -- на лице Костоглодова вспыхнули красные пятна. -- Опасно играешь, Иванов, не просчитаться бы!" Эрик не отвечал. "Ладно. -- с угрозой сказал секретарь, -- Ежели Иванов без согласия завлаба идти не хочет, а завлаб его, как все мы знаем, в Ленинград на симфозиум уехал, то пойти придется ... -- он снова стал водить гипнотическим взглядом по молодым ученым, -- ... Великанову."
Костоглодов собрал со стола свои бумажки и вышел.
Головы ученых синхронно повернулись в сторону сидевших на отшибе Эрика и Ляльки. Великанов встал и простер в их направлении обвиняющий перст: "Из-за таких, как ты, Иванов, -- голубые глаза его фанатически сверкали, тускло-русые волосы слиплись неопрятными космами, -- в народе крепчает антиголландизм!" Лялька сжала эрикову руку, но он этого не заметил. "А из-за таких, как ты, Великанов, в народе крепчает нидерландизм." Крамольное слово рухнуло на пол, как бетонная плита, и все, кроме Ляльки, Эрика и Великанова, опустили глаза. Несколько мгновений двое последних жгли друг друга взорами, потом Лялька потянула Эрика за руку и вывела из комнаты. "Ну, нельзя же так, Эричка ... -- сказала она, -- В КПГ ведь заберут!" Кровь била Эрику в виски семипудовыми кувалдами. "А если даже и не заберут, то все равно себе дороже -- от стресса в сорок лет инфаркт получишь. -- она остановилась и погладила его по плечу, а потом взъерошила волосы, -- У тебя ведь каждый день, как последняя битва!... Уж лучше б ты самбо своим заниматься продолжал -- там пары бы и спускал!" -- лялькины прикосновения оказывали на Эрика успокаивающее действие. Он с благодарностью посмотрел на нее: "Можно, я у тебя посижу, пока эти свалят? -- (до конца рабочего дня оставалось минут десять), -- Или тебе работать надо?" Пульс Эрика постепенно замедлялся. "Конечно, посиди ... у меня как раз в комнате никого: Кузьмина больна, а Георгий Сергеич со своей группой в командировке."
Они прошли по коридору -- Лялька отперла дверь с табличкой 232а, за которой открылась большая комната, загроможденная до потолка приборами. "Твои соседи -- они как, ничего?" -- спросил Эрик, пока они пробирались в Лялькин закут; "Нормальные. -- ответила Лялька, -- Как говорится, общий враг сплачивает. -- она имела в виду членкора Муддинова. -- А как получилось, что ты с этими в одной комнате сидишь? Они ж из другой лаборатории." "Черт его знает ... Макаров давно обещал к своим пересадить, да все как-то не получается." Лялькин стол стоял за ширмой в дальнем углу комнаты. Эрик сел на стул, расположенный сбоку от стола, и положил измятый лист с вычислениями на колени. "Кофе хочешь?" -- "Кофе или желудин?" -- "Кофе." -- "Хочу." Лялька вытащила из-под стола допотопную электрическую плитку и воткнула в розетку, потом достала из ящика стола коробку с кофе. "Откуда у тебя?" -- "Любовник на прощальное свидание подарил." Эрик заглянул в коробку -- кофе еле-еле покрывал дно. "Проверяешь, давно ли у меня был любовник? -- догадалась Лялька, высыпая в джезву остаток кофе, -- А, может, это не последний подарил, а предпоследний?" -- она вышла за ширму, чтобы набрать воды. "Если бы предпоследний -- то кофе бы уже кончился." -- "А, может, я любовников меняю, как перчатки?" Вернувшись, Лялька поставила джезву на плитку, села на стул и улыбнулась. "Как кофейные коробки." -- поправил Эрик, и они рассмеялись.
"Как протекает великая война с Иваном Ильичом?" -- спросила Лялька. "Сегодня утром он хотел проверить у меня карманы, -- отвечал Эрик, -- а я ему сказал, что только в присутствии замдиректора по режиму." "А он что?" -- "А он ничего ... ты что, не знаешь, что Волгин раньше одиннадцати не появляется?" Лялька осуждающе поджала губы: "Зря ты, Эрька, на рожон лезешь ... разозлишь Волгина -- худо тебе придется!" "Они меня не поймают. -- спокойно отвечал Эрик, -- И потом Иван Ильич только через день работает, а его сменщица -- нормальная тетка." "Нормальных вахтеров не бывает!" -- по голосу Ляльки было слышно, что она осталась при своем мнении.
"Ты сейчас чем в смысле науки занимаешься?" -- сменил тему Эрик. "Чем всегда -- муддевиной. -- кисло сказала Лялька, рефлекторно посмотрев на видеотон на своем столе, -- Проверяю численно последнее муддиновское озарение." "Ты ж говорила, Зачепин просил что-то посчитать." -- "Просил." -- "И что?" -- "Пока ничего." Лялька не любила говорить о незаконченной работе. "Зачепин -- человек толковый, с ним можно иметь дело." -- заметил Эрик; "Ты это членмуду объясни -- он же ревнивый, как вожак павианьего стада!" "Нет в жизни счастья." -- согласился Эрик, и они сокрушенно покачали головами.
"Хочешь задачку? -- оживилась Лялька, -- Докажи, что ..." -- она вытащила лист бумаги и начала писать.

"А пси удовлетворяет ..."

"Ты откуда это неравенство взяла? -- подозрительно спросил Эрик, -- Опять членмудов сын кандидатскую одолеть не может?"; "Да нет, из зачепинской деятельности вылезло." Эрик задумался. "Попробуй свести к вариационной задаче." -- "Это как?" -- "А вот так." Он придвинул к себе лист и приписал под лялькиным неравенством четыре строчки. "И что?" Он добавил еще строчку. "А ты сечешь ... -- восхитилась Лялька, -- Спасибо." "Кофе шипит." -- сказал Эрик, и она сняла закипавшую джезву с плитки: "Считай, что отработал ты свой кофе." Они рассмеялись.
Лялька достала чашки.
"А почему ты бабошинскую Тоню Варварой называешь?" -- вдруг вспомнил Эрик. "Как почему? -- удивилась Лялька, -- Ты что, 'Айболита' не читал?" "Нет." -- сухо ответил Эрик. "Ой, извини! -- спохватилась Лялька, -- Опять я, дура, забыла!" -- она повернулась к Эрику спиной, чтобы скрыть смущение и налить кофе. "У нас в детдоме почти никаких книг не было, кроме сочинений товарищей Романовых. -- сказал Эрик, -- Я только в 9-ом классе начал читать, когда в математическую школу перешел." Лялька пододвинула к нему чашку с кофе. "Это сказка Чуковского про звериного доктора. -- объяснила она, -- А еще у него злая сестра была, по имени Варвара." "У Чуковского?" -- удивился Эрик; "У Айболита. -- хмыкнула Лялька и вдруг, заглянув ему в глаза, добавила, -- Прости меня, Эрька, а?" "Я на тебя не сержусь. -- он коснулся ее руки, -- Никогда не сержусь." "Ты вычисления свои на стол положи, а то закапаешь." -- заботливо сказала Лялька.
Некоторое время они с удовольствием пили кофе.
"Эрька, а ты своего отца помнишь?" -- вдруг спросила Лялька. Эрик бросил на нее удивленный взгляд: "Нет. -- он помолчал. -- Мне о нем немного рассказывал мой тренер ... они вместе за сборную России выступали." "Что именно рассказывал?" Эрик подсунул пальцы под очки и устало помассировал веки. "Да, больше, ерунду всякую: какой мол отец был замечательный самбист и несгибаемый человек, да какую утрату понес спорт, когда его в Афганистан послали." Лялька негромко рассмеялась: "Твои родители, наверно, были интересной парой: голландка-учительница и спортсмен по фамилии Иванов." Эрик хмыкнул, но ничего не сказал.
Некоторое время они с удовольствием пили кофе.
"Хорошо с тобой, -- вздохнул Эрик, отставляя пустую чашку, -- однако идти мне пора ... эти, поди, уже отвалили." "Спасибо за задачку." -- сказала Лялька. "Спасибо за кофе." -- сказал Эрик. "Ты сейчас куда? К Светке?"; "К Светке. -- он встал, -- Так что сегодня нам в разные стороны." "Тогда пока. -- Лялька начала собирать свою сумку, -- В понедельник увидимся." Эрик взял со стола лист с вычислениями и вышел.

68 ступенек по лестнице вверх, 26 шагов по коридору направо. (Плакат "Повысим качество и количество исследований на 22.5 и 2.5 % соответственно!" немигающе уставился со стены.) Эрик отпер дверь 452-ой комнаты и зажег свет -- за окном было уже темно. Он сложил черновики с вычислениями аккуратной стопкой в центре стола, а карандаш и резинку сдвинул на правый угол. Потом повесил сумку на плечо, взял авоську с продуктами из холодильника, погасил свет и вышел. В коридорах и на лестнице не было ни души -- рабочий день кончился двадцать минут назад. Спустившись на первый этаж, Эрик подошел к проходной и сунул в окошко пропуск. "Стой! -- раздался недреманный голос Ивана Ильича, -- А ну, покажь сумку!" Тело вахтера, выдвигавшееся из окошка проходной, наводило на мысль о половом члене кобеля. Эрик опустил продукты на пол и раскрыл сумку. "Подождите секундочку, товарищ Иванов." -- неестественно вежливо прошипел вахтер и втянулся обратно в окошко. Стало слышно, как он звонит по телефону, а спустя девять секунд из коридора, ведущего на административную половину, выкатился замдиректора по режиму Волгин. "Позвольте проверить ваши карманы, товарищ Иванов." -- мягким, но твердым, голосом сказал замдиректора. Не вступая в пререкания, Эрик вывернул боковые караманы пиджака (носовой платок), карманы брюк (ничего) и внутренние карманы пиджака (бумажник). "Что это?" -- подозрительно спросил Волгин, указывая на бумажник; "Бумажник." -- объяснил Эрик. "Под рубашку засунул ... или в брюки! -- кусал губы Иван Ильич, высунувшись из будки по самые бедра, -- Обыскать бы паршивца надо, Сергей Федорович!" "Прикажете снять штаны?" -- без выражения спросил Эрик. Наступила кульминация этого эпизода жизни: Эрик ждал, замдиректора думал, Иван Ильич мучился в неизвестности. "Спасибо, не надо." -- Волгин повернулся и пошел обратно в свой кабинет. Дернувшись, как марионетка, вахтер втянулся в будку. Окошко со стуком захлопнулось.
Эрик одел шубу, надвинул на лицо респиратор и вышел на улицу. Ветер стих, нежно-зеленые хлопья снега медленно планировали сквозь неподвижный воздух. По пустынному тротуару ездили снегоуборочные машины. Эрик торопливо зашел в цветочный магазин и купил букет гвоздик (минус два подарочных талона). У расположенного по соседству винного стояла толпа -- мужики хаотично толкались и обильно выражались нецензурными словами. Пронзительно визжали несколько затесавшихся в очередь растрепанных женщин. Свет от редко разбросанных фонарей придавал пейзажу импрессионистический оттенок. Башня Лефортовской тюрьмы царила над городом черным зловещим столбом.
Эрик спустился в метро и, оберегая цветы растопыренными локтями, втиснулся в поезд в сторону Беляево. Обязательная Вечерняя Программа уже закончилась, телевизоры под потолком вагона смотрели на пассажиров мутными серыми экранами. Эрик достал из кармана "Коммунистический Спорт" и, удерживая букет зубами, развернул газету в поисках репортажа с турнира по мини-футболу в Киеве. Слева от него женщина в белой шубе читала последнюю страницу "Утренней Правды", справа от него мужчина в черной шубе читал первую страницу "Вечерней Правды."
Новые Черемушки.
Как и следовало ожидать, Пиренеймаш обыграл СКА Брюссель.
Беляево.
Эрик вышел из вагона -- лестница, подземный переход, лестница. Оказавшись на поверхности, он обошел людское море, колыхавшееся вокруг автобусных остановок, и поплелся по пешеходной тропинке сквозь примыкавший к метро микрорайон. Светкин дом ничем не отличался от своих соседей, кроме своего номера: белая коробка 6 подъездов на 15 этажей. Эрик вошел в четвертый подъезд, поднялся на девятый этаж и позвонил -- дверь немедленно распахнулась. "Заходи." -- одетая в шелковый пеньюар Светка высокомерно отступила в сторону, оставляя между створкой двери и своим бюстом достаточно пространства, чтобы протиснуться боком. "Как ты провел день?" -- она подставила щеку для поцелуя; "Хорошо. -- поцеловал Эрик, -- На." "Ах, это очень мило с твоей стороны." Светка величаво приняла гвоздики и посторонилась -- Эрик протиснулся мимо бюста к вешалке. Он снял шубу и заменил уличные ботинки домашними тапочками. Светка встала в дверях кухни и сделала королевский жест рукой: "Продукты положи в холодильник." Окутанный изысканным ароматом духов, Эрик протиснулся на кухню. "Шампанское -- на стол." Эрик послушно протиснулся в гостиную.
Стол был уже накрыт: фарфор, хрусталь, серебро, белизна салфеток. "Раскупорь шампанское, дорогой. -- приказала Светка, -- Я уже подаю жюльен." "Слушаюсь." -- ответил Эрик. Хлопнула пробка, он наполнил бокалы. Разложив еду по тарелкам, Светка села на стул напротив него. "Салфетка." -- напомнила она, и Эрик расстелил накрахмаленную до картонной жесткости салфетку у себя на коленях. "За нас." -- Светка интимно подалась вперед (следя, однако, чтобы бюст не опрокинул посуду на столе) и подняла свой бокал; "За нас." -- согласился Эрик. Он выпил шампанское до дна и зачерпнул серебряной ложечкой из серебряного стаканчика дымящийся жюльен. "Попробуй рыбный салат. -- с нехарактерной материнской интонацией вырвалось у Светки, но она тут же спохватилась, -- Я надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо." "Хорошо. -- подтвердил Эрик. -- А как ты?" "Спасибо, я тоже хорошо." -- сдержанно кивнула Светка.
Сдавливаемый стальными обручами этикета, ужин шел своим чередом.
После второго бокала шампанского светкины щеки раскраснелись, а глаза заблестели. Бюст вздымался и опадал под шелковым пеньюаром. Она расставила чашки и подала чай с конфетами. "Остался ли ты удовлетворен, милый?" -- спросила она про ужин, но намекая на что-то еще. "Не вполне, любимая. -- галантно отвечал Эрик, -- И потому с нетерпением жду десерт." "Ха-ха-ха. -- засмеялась Светка низким грудным голосом, -- Я пойду, включу телевизор." Она вышла из гостиной, и через секунду до Эрика донесся честный баритон заслуженного артиста Арнольда Выменева в роли замполита Правдюка. Эрик глянул на часы: до начала информационной програмы "Пространство" оставалось две минуты -- он допил большими глотками чай, поставил чашку на стол и пошел в спальню. Светка лежала на двуспальной кровати напротив телевизора -- пеньюар был уже расстегнут, но еще не распахнут. Эрик присел на кружевное покрывало. По экрану проплыли последние титры очередной серии телефильма "Девушка с улицы Рипербан", и возникла заставка телестудии "Останкино": часы с секундной стрелкой, подползающей к числу 12. Три, два, один ... зазвучала проникновенная музыка на фоне доброго лица Романова-старшего. "Здравствуйте товарищи. -- сказала лощеная дикторша с деревянными, как у Буратино, волосами, -- Мы начинаем передачу репортажем из реанимационного оделения Кремлевской больни..." "Иди ко мне!" -- хрипло вскричала Светка, распахивая пеньюар, и с нечеловеческой силой дернула Эрика за руку. "... А теперь -- новости из геронтологического отделения Кремле... Любимый мой, можно я тебя поцелую?... А теперь -- краткий обзор почечной недостаточности Второ... Я хочу тебя, любимый, возьми меня скорей ... А теперь наш спецкор в Киеве Якив Дилдо ... глубже, глубже, ГЛУБЖЕ!... Передаю слово нашему спортивному коммента... А-А-А!!!..."
"И, в заключение, погода на завтра. Кислотность снега 0.4%, диоксин в Москве-реке -- 2 условные единицы. Нервно-паралитическая компонента воздуха варьируется от 0.02% внутри Садового Кольца до 0.01% -- в районе Измайловского Парка. Аммиак -- 1%. Концентрация летучих цианидов в воздухе северо-западных районов уменьшилась до безопасного уровня. В окрестностях Бульварного Кольца замечены мутантные крысы: жителям рекомендуется одевать по вечерам крысозащитную обувь и иметь при себе сыворотку. -- дикторша испустила прощальную улыбку, -- Желаю вам хорошо отдохнуть, дорогие товарищи."

"Эринька, миленький, ну почему ты на мне не женишься?"
По телевизору начиналась передача о доярках из афинской области. Светкин пеньюар, кружевное покрывало с кровати и эрикова одежда были разбросаны по полу спальни. Опустив руку на пол, Эрик нашел пульт дистанционного управления и выключил телевизор.
"Эринька, ну чем я тебе не хороша?... Может, тебе не нравится, как я готовлю?" -- "Нравится." Они лежали нагишом на измятой постели, Светкина голова покоилась у Эрика на плече. "И как я в постели люблю, тебе тоже нравится ... я же чувствую!" -- "Нравится." Вдоль левой стены спальни шли выровненные в линию книжные полки с выровненными в линейку книгами. У правой стены высился платяной шкаф с зеркалом в полный рост на одной из дверец. "И порядок у меня в квартире -- ни пылинки не найдешь ... что, не правда?" -- "Правда." "А сама квартира -- двухкомнатная, в хорошем микрорайоне. Весной после дождя без респиратора гулять можно." Эрик осторожно высвободил руку из-под светкиной головы и перевернулся на живот. "И работа у меня престижная ... не говоря уж о том, что зарабатываю хорошо. -- Светка привстала на локте и склонилась над ним, придавив бюстом. -- Ты говорил, что только из-за моих статей Литературку выписываешь!" "Говорил. -- согласился Эрик и сел на кровати. -- Пойду-ка я приму душ."
Когда он вернулся, Светка лежала на спине, закрыв лицо ладонями, что означало безутешное отчаяние. Эрик подобрал с пола пульт дистанционного управления и включил телевизор; потом присел на край кровати и коснулся кончиками пальцев ее живота. Вздрогнув, как от удара электрического тока, Светка отняла ладони от лица: "Если ты думаешь, что я буду обижать твоего Кота, то я не буду." Эрик молча потянул ее за руку -- не сопротивляясь, она встала с постели. "Если мы поженимся, то я разрешу тебе ночевать на твоей квартире одну ночь в неделю." Он подвел и поставил ее перед зеркалом (телевизор вещал об успехах молочного дела в колхозе "Красная Эллада"). "Две ночи, если хочешь! -- Светка торопилась, понимая, что через несколько секунд уже не сможет сказать того, что хочет сейчас. -- Три ночи!... Что ты со мной делаешь?! Эрька!... Эринька ... Любимый ..."
"... хочу представить вам мать семерых детей, победительницу соцсоревнования, члена партии с 1985-го года ... А! А! А! А!... члена ЦК КПЕС, доярку-рекордсменку Афродиту Константиновну Панагакис ... А-А-А-А-А!!!..."
"И, в заключение нашей передачи, Краснознаменный Хор Бактериологических Войск исполнит любимую песню Афродиты Константиновны 'Серая шинель'.

Ты с любовью сшитая, пулями пробитая,
С гордостью носимая в бурю и в метель.
С пожелтевшим воротом, сколько стоишь? Дорого!
Гордая! Солдатская! Серая! Шинель!"

"Ты уже уходишь, дорогой?" -- Светка подобрала с пола пеньюар. "Да. -- Эрик сидел на краю кровати, одевая брюки, -- А то скоро закроется метро." Усеянные бараньими спинами, на экране телевизора мелькали широкие панорамы греческих гор. Оптимистическая, но с грустинкой, музыка подчеркивала любовь греков к своей Малой Родине. "Ты можешь остаться ночевать." -- безо всякой надежды предложила Светка. "Кота нужно покормить." Эрик прошел на кухню и достал из холодильника авоську с продуктами: "Тебе сыр, колбаса или кальмары нужны?" -- "Нет, дорогой." "Спинка минтая?" -- Светка слабо улыбнулась, показывая, что оценила шутку. Эрик одел шубу, зашнуровал ботинки и аккуратно поставил тапочки во встроенный шкаф. "До свиданья, дорогой." "Ты помнишь, что мы завтра идем в театр? -- Светка печально кивнула. -- Я позвоню в шесть." -- Эрик поцеловав ее в щеку, взял авоську с продуктами, надвинул на лицо респиратор и вышел.

Снег продолжал падать крупными хлопьями. Царило полное безветрие. Авоська тянула руку к центру Земли. Серые громады домов, сдавливавшие тропинку справа и слева, угрожающе глядели черными окнами. Ботинки утопали в трясине нерасчищенного снега. Далеко впереди светились тусклые огни Профсоюзной улицы.
В подземном переходе гуляли сквозняки. Протащившись по бесконечному коридору, Эрик вошел в метро. Пожилая служительница в грязном форменном респираторе спала в своей будке -- седые волосы ее неопрятно свисали на лицо из-под фуражки. На платформе не было ни души.
Пришел поезд.
Эрик вошел в вагон, устало опустился на сиденье, снял респиратор и поставил авоську с продуктами на пол между ног. У него болела голова, от кислого шампанского начиналась изжога. По висевшему под потолком телевизору заканчивалась полуобязательная программа "Для тех, кто не спит". В дальнем конце вагона спал какой-то человек.
Эрик достал из кармана "Коммунистический Спорт" и стал дочитывать репортаж с турнира по мини-футболу.
Новые Черемушки.
Программа "Для тех, кто не спит" закончилась. Телевизоры погасли до утра.
Профсоюзная.
Спящий человек в дальнем конце вагона громко застонал, но не проснулся.
Академическая.
В вагон вошли парень с девушкой. Эрик закончил репортаж с турнира по мини-футболу и перешел к отчету о чемпионате Союза по фигурному катанию.
Ленинский Проспект, Шаболовская.
Парень с девушкой вышли. Спящий человек застонал еще раз. Эрик посмотрел на него внимательней: старик с измученным бледным лицом в черном пальто; на коленях -- потертый кожаный портфель.
Октябрьская.
Эрик дочитал отчет о чемпионате по фигурному катанию, сложил газету и положил ее в карман. Старик вдруг открыл глаза, встал и, покачиваясь, подошел к двери.
Новокузнецкая.
Эрик подобрал с пола авоську с продуктами, вышел из вагона и направился к переходу на Горьковско-Замоскворецкую линию. Старик в черном пальто сначала тащился впереди него, потом отстал -- однако оказался в том же вагоне, что и Эрик (поезд пришел не сразу). Они сели друг напротив друга. В дальнем конце вагона подгулявшая компания из четырех молодых людей пела хором чудную песню, начинавшуюся словами "За то, что только раз в году бывает май ...". Старик откинулся на сиденье и закрыл глаза. Эрик развернул "Коммунистический Спорт". "... Но только не меня, прошу, не меня!" -- нестройно выводили молодые люди.
Горьковская.
Подгулявшая компания вышла, в вагоне остались только Эрик и старик в черном пальто. Двери закрылись, поезд тронулся, старик громко застонал. Эрик оторвался от газеты. Старик застонал еще раз и, не раскрывая глаз, схватился за сердце. "Могу ли я вам чем-нибудь помочь?" -- громко спросил Эрик, но ответа не получил. Он встал, нерешительно подошел к старику и коснулся его плеча: "Могу ли я вам чем-нибудь помочь?" Старик открыл глаза: "Спасибо, молодой человек." "Спасибо, да -- или спасибо, нет? -- не понял Эрик, -- Вам на какой станции сходить?" "На Маяковской. -- старик тяжело дышал, -- Я был бы благодарен, если б вы помогли мне дойти до дома." "Конечно. -- согласился Эрик, -- Где именно вы живете?" Поезд тормозил, подъезжая к Маяковской. "Недалеко от метро ... не волнуйтесь, это не займет много времени." "Я волнуюсь не о своем времени, а о ваших силах. -- поддерживая старика под локоть, Эрик помог ему встать, -- Может быть, вызвать неотложку?" "Может быть ... -- старик снова схватился за сердце, -- Давайте, сначала поднимемся по эскалатору."
Они вышли из вагона. Старик побледнел до бумажной белизны и тяжело дышал. "Хотите, я понесу ваш портфель?" -- предложил Эрик. На платформе не было ни души. Мрамор и металл блистали немыслимой, посреди остальной грязи мира, чистотой. "Зачем?! -- вдруг встрепенулся старик, вырывая руку, -- Зачем вам мой портфель!?" "Я думал, вам тяжело нести. -- Эрик удивленно отступил в сторону, -- Но если хотите, несите сами." "Извините. -- старик опомнился и опять схватился за сердце, -- Извините, пожалуйста." "Я не обиделся. -- Эрик подхватил его под локоть, -- Осторожно ..." Они встали на эскалатор, старик сел на ступеньку. "Я вызову неотложку из телефона-автомата наверху." -- "Вызывайте, молодой человек ..." Эрик протянул руку, чтобы помочь старику надеть респиратор -- в воздухе начинало пахнуть аммиаком. "Подождите! -- старик был бледен, как смерть, и тяжело дышал, -- Подождите!" -- повторил он, раздувая щеки. По мере того, как они поднимались, воздух становился холоднее и душнее. "Надо надеть респиратор." -- настаивал Эрик; "Подождите ... -- в третий раз попросил старик, -- У вас хорошее лицо, молодой человек." "Извините?" -- переспросил Эрик. "Как вас зовут?" -- "Эрик." "У меня к вам просьба, Эрик ..." -- начал старик и опять умолк. Мотор эскалатора издавал ровное гудение. У Эрика начало жечь в горле. "Вы не можете говорить в респираторе?" -- "У меня нет встроенного микрофона." Жжение в горле быстро усиливалось. "Я не хочу показаться невежливым, -- сказал Эрик, -- но, пожалуйста, говорите быстрее!" Несколько долгих мгновений старик тяжело дышал, то ли не решаясь, то ли не в силах говорить, потом достал из внутреннего кармана измятый конверт и протянул Эрику. "Что это?" -- "Адрес." -- "Зачем?" -- "Отнести портфель." Эрик сунул конверт в карман шубы. "Завтра до полудня. -- старик поморгал слезящимися глазами, -- Это очень важно!" Эрик надел на него респиратор, потом надвинул на лицо свой.
Эскалатор кончился.
Неся в левой руке авоську с продуктами и портфель, а правой поддерживая старика, Эрик дотащился до телефона-автомата, расположенного на площадке перед турникетами. "Что случилось?" -- служительница выскочила из своей будки. "Вызовите неотложку!" -- как только Эрик прислонил старика к стене, тот сполз вниз и сел на пол. Служительница схватила трубку телефона и набрала 03. "Не беспокойтесь, неотложка скоро приедет. -- громко сказал Эрик, -- В такое время суток у них почти нет вызовов." -- микрофон искажал голос, делая его резким и невыразительным. Старик ответил безмолвным взглядом слезящихся глаз. "Неотложка? -- закричала в трубку служительница, -- Человеку плохо в метро Маяковская! -- она несколько секунд молчала, потом снова начала кричать, -- Откуда я знаю его имя?! На площадке около турникетов! -- она повесила трубку и повернулась к Эрику, -- Сейчас приедут." "Спасибо." -- ответил Эрик. Старик в черном пальто сдавленно застонал, повалился набок и скорчился на грязном полу. Эрик снял свою шапку и подсунул ему под голову. "Я позову милиционера. -- сказала служительница, -- Здесь неподалеку есть круглосуточный пост." "Зачем?" -- спросил Эрик; "Э-э ... не знаю." -- призналась служительница. Старик закрыл глаза, воздух со свистом входил и выходил из фильтра его дешевого респиратора.
Прошло пятнадцать томительных минут. Старик лежал с закрытыми глазами и изредка стонал, служительница суетилась ("Хотите, я еще раз позвоню в неотложку?"; "Может, все-таки, позвать милиционера?"; "Вот так и моя покойная мама неотложки не дождалась!"). Наконец, сверху от выхода к Залу Чайковского раздались голоса -- Эрик и служительница синхронно подняли головы. По лестнице сбегали два парня с раздвижными носилками и молодая женщина с фонендоскопом на шее -- из-под черных тужурок у всех троих высовывались белые халаты. "Это -- больной?" -- спросила женщина; "Да." -- подтвердила служительница. Санитары расставили носилки и быстро, как бревно, переложили старика -- Эрик едва успел выхватить свою шапку. "Скорее." -- приказала женщина, и парни без усилия побежали вверх по лестнице. "Куда вы его? -- спросил Эрик, -- В какую больницу?" "Где место будет. -- отвечала докторша, -- А вы кто -- знакомый, родственник?"; "Нет." "Тогда чего беспокоитесь?" -- она повернулась и, прыгая через ступеньку, побежала вслед за санитарами. Служительница с сожалением посмотрела ей вслед ... приключение года закончилось неинтересно.
Эрик подобрал с пола авоську с продуктами и стариков портфель: "До свиданья." -- сказал он. "А я вас знаю. -- служительница подошла ближе, -- Вы всегда по пятницам поздно возвращаетесь." "Правильно ... -- удивился Эрик, -- а вы наблюдательная!" "А вот портфеля у вас обычно нет ... только сумка через плечо и иногда авоська." -- служительница указала пальцем сначала на портфель, потом на сумку и, наконец, на авоську. "И это правильно. -- согласился Эрик, -- Ну, пока, до следующей пятницы!" "Я вас и в другие дни замечаю -- иногда утром, иногда вечером." -- Служительница с гордостью поправила на лице дерюжный форменный респиратор. "Удивительно! -- согласился Эрик, -- Бывает же такое! Ну, я пойду." "Сидишь тут, сидишь -- скучно становится, вот на пассажиров и смотришь!" "Прощайте." -- твердо сказал Эрик и стал подниматься по лестнице, ведущей к кассам Аэрофлота. "Иной раз такие смешные физиономии попадаются -- обхохочешься!" -- закричала ему вслед служительница.
Снегопад продолжался; ни людей, ни машин на улице видно не было. Через три минуты Эрик уже подходил к своему подъезду. Вахтерша давно ушла -- он поставил авоську и портфель на заснеженные ступени крыльца, достал ключи и отпер парадное. Один из лифтов стоял на площадке -- Эрик зашел, нажал кнопку шестого этажа и сдвинул респиратор под подбородок. (Болела голова, изжога от шампанского достигла умопомрачающей силы.) Кабина остановилась. Эрик вышел -- и сразу услыхал мяуканье. Торопливо достав ключи, он отпер дверь своей квартиры. "Мяу-у!" -- сердито закричал на него Кот; "Сейчас! Сейчас!" -- ответил Эрик и стал быстро раздеваться. На полу прихожей валялся большой кусок обоев, отодранный Котом от стены в знак протеста против опаздывавшего каждую пятницу ужина. "Бедный зверек! Бедный! -- Эрик стащил ботинки и прошел босиком на кухню, -- Сейчас я тебя покормлю, несчастная зверуш... черт!" -- он споткнулся о вившуюся под ногами зверушку и чуть не упал. Включив кондиционер на полный забор внешнего воздуха, Эрик нагнулся за котячей миской, плеснул в нее воды из-под крана и поставил на плиту; потом разобрал продукты по соответствующим отделениям холодильника. "Мяу-яу-яу-я-а!!!" -- возопил Кот с возродившейся надеждой, увидав, что одна спинка минтая осталась на столе. Эрик поводил над рыбиной кухонным счетчиком Гейгера (радиоактивность в пределах допустимого), разрезал на куски и бросил в закипавшую воду. Затем вымыл руки и отправился в туалет. Кот остался на страже возле своей миски. Выйдя из туалета, Эрик пошел чистить зубы. По квартире поплыл омерзительный запах вареного минтая.
Через пять минут котячий ужин был готов. Эрик снял миску с плиты (Кот яростно терся об его ноги), обдал рыбу холодной водой и извлек хребет -- чтобы глупый зверь не подавился от жадности. Пока Кот ел, Эрик еще раз вымыл руки, принял соду от изжоги, переключил кондиционер на половинный забор внешнего воздуха с полной очисткой и постелил постель. Стариков портфель остался лежать на полу прихожей рядом с куском отодранных обоев. Эрик прошел в спальню, разделся, погасил свет и залез под одеяло. Минуты через три он почувствовал, как неслышно подкравшийся Кот запрыгнул на кровать, подлез, урча, под одеяло и прижался теплым меховым боком к ноге любимого хозяина. "Один ты меня любишь." -- сонно пробормотал Эрик.
Хорошо ли, плохо ли -- но еще один день жизни был выжит.

------------------------------------------------------------------------

28 декабря

Чаще всего это был зоопарк. Иногда -- кино. Очень редко -- театр. И никогда -- музей или картинная галерея.
Мамины волосы всегда были темными и вьющимися, нос -- горбинкой, глаза карие, почти черные. Рот -- с полными ярко-красными губами, большой.
И это всегда происходило у выхода (зоопарка, театра или кино). Они с мамой уходили, Человек В Сером Костюме входил. Входил один, без сына или дочки.
Входил, держа в руках небольшой серый пистолет.
Он пропускал маму и Эрика мимо себя, усмехнувшись бесцветными тонкими губами. А потом поднимал пистолет и спускал курок, посылая пулю маме в затылок.
И Эрик всегда (с криком) просыпался, не дожидаясь, пока кровь и мозг разбрызгаются по спине впереди идущего прохожего.

Ветер стучал в окно спальни. Стенные часы тикали в темноте. Шум машин проникал сквозь несуществующие поры оконного стекла. Потревоженный Кот недовольно мяукнул и выполз из-под одеяла. "Извини, серый. -- хрипло сказал Эрик, -- Опять я тебя разбудил." Не ответив, зверь спрыгнул с кровати и растворился в черном душном воздухе.
Эрик перевернулся на живот и закрыл глаза.
Окончательно проснулся он часа через полтора -- за окном было все еще темно. В стекла все также бились ветер и снег. Мех вернувшегося под одеяло Кота привычно щекотал правое колено.
Эрик медленно встал, оделся и вышел из спальни. На полу прихожей лежал вчерашний портфель -- блестящая медная застежка выделялась на старой потертой коже. Недодушенное радио на стене кухни шептало передачу "Субботнее утро". Эрик переключил кондиционер на рециркуляцию воздуха, поставил чайник на плиту и сделал бутерброд с сыром. Завтрак. Туалет. Душ. Привычная рутина утренней жизни наводила на ложную мысль о вечности бытия.
Вытирая мокрые волосы, Эрик заглянул в стиральную машину: уровень грязного белья дошел до половины -- пора стирать. Он насыпал порошок и открутил краны. Износившийся патрубок, соединявший кран холодной воды со шлангом, выпустил тонкую струйку. Эрик дернул облезлую ручку на передней панели машины -- раздался шум набирающейся воды. Описав крутую дугу, струйка закончилась на заранее подстеленной на полу тряпке. Эрик накинул на плечи полотенце и вышел из ванной.
Он ссадил сонного Кота на пол и убрал постель. Оделся. Отнес полотенце в ванную. Вернулся. Сел за стол, взял чистый лист бумаги и каллиграфическим почерком вывел:

Дела на сегодня:

1) постирать белье;
2) заменить фильтр в кондиционере;
3) отнести портфель;
4) купить запасной фильтр, овощи, фрукты и что удастся;
5) снести рабочий костюм в химчистку;
6) приклеить на место отодранный Котом кусок обоев.

Кот запрыгнул обратно на кровать, свернулся в клубок и закрыл глаза. Немного подумав, Эрик вставил между пунктами 2 и 3:

2а) узнать, в какой именно больнице оказался старик;

Он подвел под списком черту и встал. (В ванной надсаженно взвыла одряхлевшая от многих лет непосильного труда стиральная машина.) Потом достал с антресолей картонную коробку с новым фильтром, принес на кухню и распаковал. Отключил кондиционер и отвинтил винты на его передней панели. Вытащил израсходованный старый фильтр (сквозь сетку сочилась бурая гадость), сунул в коробку и вставил новый. Через пару минут кондиционер уже гудел, выдавая на гора чистый ароматный воздух. (Шум в ванной изменился -- стиральная машина сливала мыльную воду.)
Эрик убрал отвертку, сел за стол и выписал из телефонной книги номера всех больниц в разумной близости к метро Маяковская. (В ванной загудели краны -- стиральная машина набирала воду для полоскания.) Потом придвинул телефон и снял трубку.
Через двадцать минут все 11 телефонов в списке были вычеркнуты -- человека подходящего возраста, доставленного в подходящее время с сердечным приступом, не оказалось ни в одной из больниц. (Стиральная машина перешла на душераздирающий визг -- выкручивала белье.) Эрик снова достал телефонную книгу и обзвонил оставшиеся 23 больницы -- и обнаружил сразу пять таких больных. Он записал фамилии и принес из кармана шубы мятый конверт, данный ему стариком, -- однако ни одна из пяти не совпала с фамилией адресата (Голубев О.С.). Фамилии и адреса отправителя на конверте не было.
Эрик сел. Разгладил конверт на столе и откинулся на спинку стула. Задумался, вспоминая вчерашние события. Кое-что казалось странным.
Например: старик стонет, входят парень с девушкой, потом они выходят -- и старик стонет еще раз.
Или: в вагоне находится Эрик, старик и подгулявшая компания. Компания выходит, старик начинает стонать.
Затем -- беседа на эскалаторе, вызов неотложки, ожидание, прибытие неотложки.
Эрик зажмурился, пытаясь вспомнить докторшу: около двадцати пяти лет, светлые волосы, на шее болтается фонендоскоп. Одета в черную тужурку, белый халат, серый респиратор. Бежит по лестнице, правая рука мотается в воздухе, левая -- скользит по перилам.
Так, еще раз: левая рука скользит по перилам, правая -- мотается, пустая, в воздухе.
Стиральная машина издала прощальный вопль и затихла. Эрик сходил, завернул краны и вернулся за стол. Некоторое время он сидел, не шевелясь, -- думал. Потом осмотрел конверт: тот был распечатан.
Поколебавшись немного, Эрик вынул письмо -- тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо:

Дорогие Олежек и Элеанорочка!
Я нахожусь в санатории всего лишь третий день, а уже заскучала. Делать здесь решительно нечего. С утра принимаем лечебные процедуры, днем гуляем, вечером кино -- вот и все развлечения. Далеко гулять не отваживаемся, ходим по просеке шириной в сто метров, а справа и слева -- непролазная тайга. Воздух, слава богу, чистый, давно таким не дышала. Однако радиоактивность -- высокая, больше двадцати норм, так что каждое утро принимаем радиозерпин. Очень много животных: олени, лоси и даже кабаны -- большей частью мутанты, конечно, но встречаются и нормальные. Все они практически ручные, и когда мы выходим на прогулку, то бегут следом и попрошайничают, а мы их кормим хлебом.
Лечебные процедуры, спорить не стану, мне помогают хорошо -- особенно диализ. А вот с соседями по палате не повезло: все пятеро -- простые, неинтеллигентные женщины. Меня они, по-моему, недолюбливают ... но тут уж ничего не поделаешь, приходится терпеть.
Кинофильмы я не смотрю -- хожу, вместо этого, еще раз на прогулку. Брожу одна, вспоминаю покойного Славу -- как мы с ним, когда молодые были, вместе в походы ходили.
Пишите мне, пожалуйста, каждую неделю. Очень вас прошу -- особенно тебя, племянница. На отца твоего надежды мало -- смолоду письма писать не любил. Сообщаю адрес: Бурятская АЕКР, Лигачевский район, пос. Постышево, д/о "Романовский".
Слышно ли что-нибудь про Сереженьку?
Целую,

Полина.

Эрик вложил письмо обратно в конверт и откинулся на стуле. Снял очки и протер стекла кусочком замши, лежавшим на столе. Встал и принес портфель.
Яркая застежка блестела на черной коже. Маленький медный ключ висел на тесемке, привязанной к ручке. Эрик протянул руку, чтобы открыть портфель.
Нажимать на кнопку замка, почему-то, не хотелось.
Приблизив лицо, он внимательно осмотрел замок -- по контрасту с истертой кожей тот казался абсолютно новым. Очень старый портфель с очень новым замком -- что ж, бывает. Если только все это не проделка доблестных органов политической гигиены -- ха-ха-ха! Эрик встал и прошелся по комнате.
Он сходил за отверткой и отвернул два крошечных винтика в углах застежки. Та отделилась от крышки -- теперь портфель можно было открыть, не нажимая кнопку замка.
Эрик откинул крышку.
Внутри лежала книга в черном переплете -- и более ничего. Он отложил портфель в сторону и открыл книгу на титульном листе: неизвестная ему фамилия автора, ничего не говорящий заголовок, издательство "Наука", год издания -- 1984.
Оглушительно тикали стенные часы.
Год издания -- 1984.
Эрик осторожно положил книгу на стол и встал. Сердце его колотилось то в коленях, то в висках. Он посмотрел на часы -- 11:15, потом на конверт -- 1-ая Брестская, дом 32, квартира 6. Чтобы успеть до полудня, надо выйти из дома не позже, чем через полчаса. Он попытался заглянуть внутрь полуразобранной застежки, но ничего не увидал. Оставив портфель на столе, Эрик стал ходить взад-вперед по комнате -- думать. Стекло окна дрожало от ударов снега и ветра. (С вероятностью 90% все это было провокацией КПГ ... или же у него просто развилась мания преследования?...) Минуты текли. В 11:35 план действий был готов -- хороший ли, плохой ли, но времени на раздумье более не оставалось. Эрик снял с книжной полки нивесть как оказавшуюся у него биографию Романова-внука, тщательно обтер ее носовым платком и вложил в портфель. Потом привинтил застежку к крышке. Обтер платком книгу из портфеля и завернул ее в газету. Быстро оделся. Прихватив портфель и сверток с книгой, вышел на лестничную клетку и поднялся пешком на восьмой этаж. Отовсюду раздавались пугающие звуки: болезненные стоны лифта; отголосок беседы двух бабушек внизу в подъезде; ядреный голос народного певца Кобздона, доносившийся из чьей-то квартиры. Нервно озираясь, Эрик сунул сверток с книгой под коврик у дверей Вики Марковой, уехавшей позавчера к родственникам в Ленинград (он помог ей донести чемодан до такси). Потом спустился обратно на шестой этаж, вызвал лифт и посмотрел на часы -- 11:42. Время было -- он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Пришел лифт. Эрик торопливо вошел в кабину и нажал кнопку первого этажа. Стену испещряло свежее антиникотинное творение старика Бромберга:

Курить нельзя, курить нигде --
Вот лозунг мой. И точка!

Эрик непроизвольно усмехнулся и вышел из кабины. "Пожалуйста, не хлопайте дверью лифта." -- сказала вахтерша, когда он хлопнул дверью лифта. Повинуясь внезапному импульсу, Эрик посмотрел на нее: старуха в очках и нищенском сером платье. "Извините, как ваше имя-отчество?" -- "Мария Оскаровна." -- "Хорошо, Мария Оскаровна, я не буду больше хлопать." -- "Спасибо, молодой человек." Он надвинул на лицо респиратор, толкнул дверь подъезда и вышел на улицу.
По заснеженному двору мела поземка. Свинцовые тучи сплошной пеленой застилали небо. Мужчина и женщина в одинаковых черных шубах беседовали у подъезда номер три, отворачивая лица от пронизывающего ветра. Эрик завернул за угол и торопливо зашагал по Третьей Тверской-Ямской. Ботинки его утопали в слое свежевыпавшего снега на нерасчищенном тротуаре.
Два квартала по Третьей Тверской-Ямской -- поворот налево -- еще два квартала -- подземный переход. Вход в дом 32 по 1-ой Брестской был с улицы Фучика -- метрах в двадцати от улицы Горького. Эрик огляделся по сторонам: подгоняемые ударами ветра и снега, по тротуарам тащились редкие прохожие. Несмотря на дневное время, некоторые окна в некоторых домах светились желтым электрическим светом. Повернувшись спинами к ветру, на троллейбусной остановке стояли три потенциальных пассажира в серых шубах. Эрик с усилием отворотил тяжелую дверь и вошел в парадное. Внутри было темно -- спотыкаясь, он поднялся на 3-ий этаж. Дверь 6-ой квартиры покрывали наклейки:

Кац О. -- 1 зв.
Голубевы Олег Сергеевич
и Элеонора Олеговна -- 2 звонка
А.Б., В.Г. и Д.Е. Крысопотамовы -- 3 зв.
Игнат Молодцюк -- 4 звонка
Х.Х.Хазбушметов -- 5 зв.
Рейнхардт Готлибович Мронз -- 6 зв.

Сдерживая сердцебиение, Эрик протянул руку, чтобы позвонить два раза. Нажимать на звонок, почему-то, не хотелось -- с тем же самым иррациональным чувством, с которым полчаса назад ему не хотелось открывать портфель. На одном из верхних этажей раздались звуки открываемой двери, потом шаги -- кто-то спускался по лестнице. Эрик еще раз посмотрел на наклейку

Голубевы Олег Сергеевич
и Элеонора Олеговна -- 2 звонка

Что-то здесь было не то ... что именно? Внизу заскрипела и хлопнула дверь -- кто-то вошел в парадное. Сквозняк закружил оранжевый конфетный фантик по заплеванному полу лестничной площадки. Шаги сверху приближались. Эрик лихорадочно водил глазами по полоске пожелтевшей бумаги на обшарпанной двери: первая строчка -- "Голубевы Олег Сергеевич", вторая -- "и Элеонора Олеговна -- 2 звонка." ... Снизу донеслись приглушенные голоса и шаркание нескольких пар ног.
... Элеонора ...
Эрик резко повернулся и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вниз. Шаги человека, спускавшегося сверху, тоже, почему-то, ускорились. На площадке второго этажа Эрик остановился -- навстречу ему поднимались "потенциальные пассажиры" с троллейбусной остановки. "Что, троллейбус так и не пришел?" -- с удивившей его самого издевкой спросил Эрик. "Пассажиры" молча окружили его и прижали к облупившейся стене лестничной площадки: "Комитет Политической Гигиены! -- бросил один из них, взмахивая перед лицом Эрика удостоверением в красной обложке, -- Вам придется пройти с нами." "Зачем, товарищ?" -- поинтересовался Эрик со всей доступной ему невинностью; "Тамбовский волк тебе товарищ." -- заученно парировал гигиенист. "Сюда его!" -- еще один человек в серой шубе свесился вниз через перила лестницы между 2-ым и 3-им этажами. Пассажиры подхватили Эрика под руки и повлекли по лестнице вверх.
Они быстро взбежали на 3-ий этаж -- гигиенист, ждавший на лестничной площадке, позвонил в 6-ую квартиру: три длинных звонка и три коротких. Внутри раздались голоса и россыпь торопливых шагов -- дверь распахнулась. Эрика втолкнули внутрь -- он оказался в заставленной рухлядью коммунальной прихожей. Слева, сквозь дверной проем, виднелась кухня. Все новые и новые люди появлялись из глубины коридора; большинство -- в неприметных темных костюмах, некоторые -- в домашней одежде (очевидно, исполнители ролей жильцов). Сквозь распахнутые двери комнат виднелись магнитофоны с медленно вращавшимися бобинами, переплетение проводов, люди в наушниках ... Один из пассажиров -- видимо, старший по званию -- указал рукой вглубь квартиры: "Пшел!" Люди, заполнявшие прихожую, расступились и, повинуясь толчку в спину, Эрик пошел в указанном ему направлении. "Направо." -- гавкнул пассажир. Они вошли в комнату, загроможденную пыльной старинной мебелью. В углу, за ширмой, стояла узкая девичья кровать под спартанским полосатым покрывалом, рядом на тумбочке -- телефонный аппарат. Центр комнаты занимал массивный стол, окруженный стульями с выгнутыми спинками, по стенам высились платяные и книжные шкафы. "Сесть." Эрик сел, не выпуская из рук портфеля. "Снять шапку и респиратор." Эрик положил шапку и респиратор на стол. Гигиенисты столпились вокруг. Кэпэгэшник, спустившийся с верхнего этажа, смешался с пассажирами и стал неотличим.
Послышались грузные шаги и с видом хирурга, спешащего в операционный театр, в комнату вошел жирный человек лет тридцати с розовым свинячим лицом. "Понятых!" -- бросил он на ходу, и один из пассажиров бросился из комнаты вон. "Гражданин Иванов? -- Эрик кивнул. -- Вы арестованы за хранение и распространение литературы, порочащей коммунистический строй. Следствие по вашему делу буду вести я, капитан Вохраньков." Шторы в комнате были задернуты, под потолком горела яркая люстра в красном абажуре, толстые щеки Вохранькова ходили ходуном. "Во время допросов -- отвечать всю правду и одну только правду, ко мне обращаться 'гражданин следователь'. Вопросы есть?" -- "Есть." -- "Какие?" -- "Где литература?" -- "Сейчас узнаете." Заплывшие жиром глазки Вохранькова зловеще сверкали. В коридоре послышались шаги, и в комнату вошли два высоких человека в одинаковых коричневых костюмах с небольшими черными футлярами -- на них никто не обратил внимания. Еще через несколько секунд на пороге появились две перепуганные старухи в застиранных халатах и сопровождавший их пассажир. "Входите, товарищи. -- радушно приветствовал старух Вохраньков, -- Вы приглашены исполнить ваш коммунистический долг." Высокие люди распаковывали свои футляры на диване у стены. (Эрик заметил, что обивка дивана разорвана в двух местах.) "Перед вами сидит матерый нидерландист по фамилии Иванов, -- Старухи опасливо покосились на Эрика, -- получивший вчера от своего сообщника портфель с антикоммунистической литературой. Когда наши операторы будут готовы, -- тряся щеками, следователь указал на высоких людей в коричневых костюмах, -- я раскрою портфель и покажу вам книгу." Звукооператор выставил вперед изготовленный к бою микрофон, видеооператор пристроил камеру на плече и прицелился -- раздалось негромкое жужжание. Одна из старух вздрогнула и сказала: "Ой!", отчего стало видно, что у нее нет зубов. "Внимание! -- строго сказал следователь (старухи синхронно вытянули тощие куриные шеи), -- Открываю портфель." Он взял портфель с колен Эрика, повернулся к понятым и стал медленно расстегивать застежку; за его спиной столпились пассажиры. В комнате стало тихо -- раздавалось лишь жужжание камеры и сопение кэпэгэшников. Вохраньков извлек книгу, развернул на титульной странице и показал, на вытянутых руках, старухам. "Прочитайте вслух заголовок, фамилию автора и год издания." -- строго приказал он. Беззубая старуха вытянула шею на дополнительные шесть сантиметров и дрожащим голосом начала: "Биография Григория Васильевича Романова-внука, автор -- Иона Андронов-младший, год издания ..." Издав ошарашенное восклицание, Вохраньков поднес книгу к лицу и несколько секунд оставался без движения. Толстые щеки его внезапно залоснились потом. Пассажиры, столпившиеся позади, заглядывали через его плечо.
С громким щелчком, оператор остановил камеру. Стало тихо, даже вьюга на мгновение перестала бить снегом в окно.
Вдруг лицо следователя озарилось пониманием. "Ха-ха-ха! -- демонически захохотал он, -- Преступник хитер, но доблестный КПГ еще хитрее. Чтобы запутать следствие, так-называемый Иванов заменил антикоммунистическую книгу биографией одного из наших вождей. Но он не учел, что в замок портфеля встроен секретный счетчик, регистрирующий, сколько раз открывалась застежка. Перед тем, как портфель попал в преступные руки, отсчет был выставлен на 0, и если б Иванов не лазил в портфель, то счетчик показывал бы сейчас 1. Однако, заменяя книгу, негодяй должен был расстегнуть застежку, так что счетчик показывает сейчас 2!" Вохраньков щелкнул пальцами, и один из пассажиров склонился над портфелем -- Эрик видел только спину и дергавшиеся локти. Видеооператор снова включил камеру, звукооператор вновь выставил вперед микрофон. Следователь повернулся к старухам: "Вы поняли мои объяснения?" -- те дружно помотали головами и виновато втянули их в плечи. "Ладно, неважно ... -- с досадой произнес Вохраньков, -- Просто зачитайте вслух показания счетчика. Это-то вы можете?" Старухи с усердием закивали. Пассажир поднес портфель беззубой старухе -- Эрик увидал, что верхняя часть замка откинута, как крышка табакерки. В комнате опять стало тихо. "Один." -- громко прошамкала старуха и посмотрела на следователя -- сначала подобострастно, а потом с ужасом. "Дай сюда!" -- прохрипел Вохраньков. Пассажир сунул портфель ему под нос. Звукооператор зачехлил микрофон, видеооператор выключил камеру и стал убирать ее в футляр. Следователь перевел взгляд на Эрика. "Можно вопрос? -- сказал тот в ответ на немой призыв о помощи в вытаращенных глазах гигиениста, -- Могу ли я, впредь до окончательного разъяснения, называть вас не гражданин, а товарищ следователь?"
В комнате взорвалась полная и абсолютная тишина. Цвет вохраньковского лица наводил на мысль о скором аппоплексическом ударе.
"Понятых вон!" -- заорал следователь, разбрызгивая слюну, и ринулся к телефону. Два пассажира потащили старух под трясущиеся руки из комнаты, а Вохраньков яростно набрал какой-то номер. "Рогачев? -- заорал он в трубку, -- Ты, сукин сын, какую книгу в портфель положил? ... Что?... Какого ж тогда х..." Оборвав разговор на полуслове, следователь бросил трубку, злобно оглянулся и набрал другой номер: "Ходорев? Капитан Вохраньков говорит. Запиши адрес -- Оружейный переулок, дом 5-9, квартира 17 ... Не дробь, говорю, а тире, дубина: пять тире девять. Вышлешь бригаду с обыском по категории Б3." Собрав свое хозяйство, видео/звуко-операторы вышли из комнаты. "Чтоб через полчаса были на месте!" -- хлопнув трубкой, следователь направился к двери. "В Лефортово его. -- рявкнул он, проходя мимо старшего по званию пассажира, -- И чтоб пальцем не тронули ... я с ним сам разбираться буду!"
Громко хлопнула дверь. Шаги Вохранькова затихли вдали.

Пассажир вынул из кармана грязный носовой платок, стер с лица начальникову слюну и без выражения произнес: "Встать." Эрик встал. "Следовать за мной на дистанции два метра. Шаг вправо, шаг влево считаются побегом и пресекаются соответственно. Ясно?" -- кэпэгэшник достал из кармана наручники и сковал Эрику руки. "Ясно, товарищ." "Тамбовский волк тебе товарищ! -- раздраженно ответил пассажир, -- Пшел!" -- он направился к двери. "Пшел!" -- эхом повторил второй пассажир и толкнул Эрика в спину. Надевая на ходу респираторы и шапки, они вышли из комнаты.
В темном коридоре не было ни души. С кухни доносилось гудение плохо отрегулированного кондиционера. Сквозь плотно закрытые двери комнат не проникало ни звука.
Лестничная клетка -- лестница -- парадное.
У подъезда стоял черный микроавтобус ("воронок") и кучка зевак. "Повели, родимого. -- прокомментировала толстая тетка в клеенчатом фартуке, опиравшаяся на скребок для снега, -- И чавой-то они все сюда слетаютси? Нидерландистская явка у них здеся, что ли?" Задние двери воронка были раскрыты настежь, внутри сидели пассажиры, отводившие по домам старух-понятых. "Не-е, не может того бы-ыть, чтоб нидерланди-истская явка. -- проблеял интеллигентый дедушка в пенсне и обтрепанных сиротских брюках, -- Вспо-омните, Матве-е-евна, как на той неде-еле здесь трех францу-узов замели-и!" Из кабины микравтобуса высунулся водитель; "В Лефортово!" -- бросил ему старший по званию пассажир и подтолкнул Эрика к задним дверям. "Да не французы то были, а монакские сепаратисты!" -- авторитетно вмешался щеголеватый молодой человек в узком синем пальто, оранжевой шапке и зеленом респираторе.
Двери микроавтобуса захлопнулись. Ерзая на узких сиденьях, кэпэгэшники неуклюже ворочались внутри своих шуб и толкались локтями. Пассажирский салон отделялся от кабины водителя перегородкой, обклеенной красотками из закрытого эротического приложения к журналу "Коммунист". Окон не имелось, под потолком горела лампа дневного света.
Воронок тронулся. Старший по званию пассажир включил вделанный в наружную стенку кондиционер. Выждав пару минут, кэпэгэшники сняли респираторы -- Эрик последовал их примеру.
"Ну, как там товарищ капитан?... Серчает?" -- поинтересовался один из двух гигиенистов, провожавших старух. "Серчает. -- подтвердил старший по званию пассажир, доставая из кармана пачку 'Беломора'. -- И пущай себе серчает, мудилка корзинный!" Он закурил и глубоко затянулся -- микроавтобус наполнился едким дымом. "Вот при Седове хорошо было! Ни тебе улик, ни научной экспертизы. Надо кого взять -- едешь и берешь ... а уж улики-хулики подозреваемый сам тебе потом рассказывает. -- Кулаки кэпэгэшника рефлекторно сжались, глаза подернулись мечтательной дымкой. -- Где-то он теперь, Ростислав Фомич?... Как его после того недоразумения в Монголию перевели, так ни слуху, ни духу ... будто б и не было человека!" -- он закусил беломорину желтыми зубами и прищурил (из-за дыма) правый глаз. "Ты погоди Седова хоронить. -- вмешался пассажир, сидевший у двери, -- Он таких говнюков, как Вохраньков, десятерых переживет!" "И то верно. -- оживился старший гигиенист, -- Особливо после сегодняшнего случая ..."
Пассажиры посмотрели на Эрика со смесью одобрения и неодобрения.
"Ты, паря, хоть нам-то расскажи, как этот трюк с книжкой проделал!" -- попросил пассажир, сидевший у двери. "Какой трюк, товарищ?" -- удивился Эрик. "Тамбовский волк тебе товарищ." -- без обиды ответил кэпэгэшник, отхаркался и сплюнул на пол. "Слушай, ты! -- с неожиданной злостью вмешался старший гигиенист, -- Ежели ты, гнида, хоть раз еще кого-нибудь из нас товарищем назовешь, то я, несмотря на вохраньковский запрет, так тебя отмудохаю, что ты маму родную не узнаешь ... Понял?" "А как надо называть?" "Гражданином." -- стараясь сдерживаться, сказал гигиенист, затоптал беломорину и отвернулся в сторону. "Эх, жизнь наша копейка!" -- тактично перевел разговор на другую тему сидевший у двери пассажир. "И не говори!... -- поддержали остальные гигиенисты, закуривая. -- Верно!"
Эрик закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от бессмысленных разговоров.
Минут через десять воронок резко свернул с дороги и остановился. Было слышно, как водитель с кем-то разговаривает, потом раздался громкий скрип (ворот?). "Одеть респираторы." -- приказал старший пассажир. Проехав чуть-чуть вперед, они опять остановились. Снаружи раздались голоса, задняя дверь распахнулась: солдат в черном мундире внутренних войск проверил у кэпэгэшников документы. Последовал еще один короткий перегон и микроавтобус остановился с окончательностью конечного назначения: "Приехали. -- сказал старший гигиенист, -- Пшел."
Серая бетонная стена, возле которой стоял воронок, безгранично уходила вправо, влево и вверх, теряясь в пелене падающего снега. Окон в стене не было. С боков двор огораживал высокий кирпичный забор, образуя "отсек" примерно 30 метров на 50. Узкая дорога уходила наружу сквозь массивные металлические ворота с колючей проволокой наверху. Над воротами бился по ветру кумачовый плакат: "Коммунизм построен! Скажи Партия, каковы наши дальнейшие задачи?" "Пшел." -- буркнул старший по званию пассажир и толкнул Эрика в направлении узкой двери, прорезанной в бетонной стене. Остальные гигиенисты остались у микроавтобуса.
Пять ступенек крыльца -- входная дверь.
Они оказались в большом темном помещении, разделенном деревянной перегородкой. Из маленького окошка, как скворец из сворешни, выглядывал молодой ефрейтор в черном мундире и ковырял в носу. Слева висела стенгазета "За передовое охранение", справа -- стенд с фотографиями отличников боевой и политической подготовки. "Нидерландиста привезли?..." -- без интереса протянул ефрейтор, вытер палец о гимнастерку и лениво встал. Пассажир сдвинул свой респиратор под подбородок, Эрик -- тоже. Раздался звон ключей, и в перегородке рядом с окошком открылась дверь. Гигиенист расстегнул наручники, Эрик зашел внутрь, дверь захлопнулась. "Руки давай!" -- гавкнул ефрейтор, бряцая новой парой наручников.
"Номер у него какой?" -- ефрейтор сел за стол рядом с переговорным окошком, достал два бланка "Справки о поступлении" и проложил их копиркой. "2-5-1-9-1-6-4-3-8." -- продиктовал пассажир, сверившись с какой-то бумажкой. "Следователь?" -- "Вохраньков Л.В."; "Категория обращения?" -- "Б1." Копаясь левым указательным пальцем в правой ноздре, ефрейтор размашисто подписался. "Бывай, земляк!" -- он протянул копию гигиенисту; "Бывай!" -- отозвался тот и направился к выходу. "До свидания, товарищ." -- сказал ему вслед Эрик. Пассажир резко обернулся, но, наткнувшись на перегородку, остановился: "Некогда мне с тобой возиться, гнида, а дай Бог, свидимся еще раз -- я 'товарища' тебе в глотку вобью." Побагровев до корней волос, он вышел.
"Выворачивай карманы, нидерландская морда! -- ефрейтор вынул палец из носа и достал из ящика стола плотный коричневый конверт, -- Или, погодь, я сам тебя обыщу. Часы есть?" Он быстро проверил эриковы карманы, сложив все, кроме бумажника, в конверт. (У стены стояло несколько больших картонных коробок. Радиоприемник на столе негромко пел голосом народной певицы Итальянской ЕКР Регины Минетти.) Ефрейтор вынул из бумажника талоны и молча спрятал за пазуху. "Носовой платок тоже возьми." -- посоветовал Эрик; "Ты чего, паря? -- удивился ефрейтор, -- На хуя он мне?" Он сунул бумажник в конверт, надписал в уголке эриков номер, запечатал и бросил в одну из картонных коробок.
С улицы донесся шум отъезжающего микроавтобуса.
"Нурминен!" -- заорал ефрейтор, садясь за свой стол. Ответом была тишина. "Рядовой Нурминен, падла корявая!" Из малоприметной боковой двери выскочил встрепанный белобрысый солдатик в мятой гимнастерке. "Опять на боевом посту спал, разъеба?" "Никак нет, товарищ ефрейтор! -- ответил солдатик с сильным скандинавским акцентом и вытянулся во фрунт, -- Бодрствовал!" "У-у, -- беззлобно протянул ефрейтор, -- дать бы тебе по харе, роспиздню финляндскому ... ведь у тебя ж зенки сонные, как у медведя перед спячкой!" "Виноват, товарищ ефрейтор." -- солдатик потупился и шаркнул ногой. "Ладно ... -- смилостивился ефрейтор, -- Нидерландиста забирай." Он протянул эрикову справку о поступлении, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Указательный палец его левой руки рефлекторно воткнулся в правую ноздрю.
"Пшель!" -- солдатик махнул рукой в направлении двери, из которой вышел. Они прошагали по короткому узкому коридору и уперлись в массивную металлическую дверь с "глазком", запертую тяжелым засовом и висячим замком. Солдатик выудил из кармана связку магнитных карточек на металлическом кольце, выбрал нужную и вставил в замок -- тот со щелчком отомкнулся. За дверью обнаружилась кабина лифта, они зашли внутрь. Солдатик старательно задвинул решетчатые двери и нажал верхнюю из двух кнопок на стене. Кабина поехала вверх, за решеткой медленно поплыла грязная бетонная стена.
Путешествие было недолгим. Лифт остановился перед еще одной металлической дверью, запертой (со стороны кабины) еще одним засовом. Найдя нужную карточку, рядовой Нурминен отпер замок и отворотил дверь. На стуле напротив выхода из лифта сидел солдат с непроницаемым среднеазиатским лицом и черными блестящими глазами. "Эй, чурка! -- окликнул его Нурминен, -- Нидерландиста забирай." Среднеазиат несколько раз моргнул: "В какой комната?" "В пятую, какую ж еще? -- Нурминен протянул справку о поступлении и, тщательно выговаривая слова, добавил, -- Ну, чу-урка ... ну, муда-ак!..." Было видно, что, наравне с русской лексикой, он старается освоить русскую интонацию.
"Чурка" медленно встал и принял справку. Дверь лифта захлопнулась, раздался лязг засова, рядовой Нурминен уехал. "Пищел." -- чурка и Эрик прошли по узкому коридору и оказались в коридоре пошире, в одной из стен которого располагались обитые дермантином двери. "Твоя в какой комната надо?" -- доверчиво спросил конвоир, забыв полученные наставления; "В пятую." -- ответил Эрик. Они подошли к двери с табличкой:

Помещение No 5

Секция борьбы с мировым нидерландизмом

Не стуча, чурка потянул за дверную ручку и просунул голову в образовавшуюся щель: "Моя нидерланиста привела." -- услыхал Эрик. "Так чего ж ты его внутрь не заводишь, дурында?" -- лениво протянул невидимый обитатель кабинета. Конвоир и Эрик вошли. "Справку о поступлении давай." За столом у задней стены сидел человек лет сорока в штатском, на столе стояла индивидуальная ЭВМ. Чурка протянул справку: "Моя обратно пойдет, да-а?" "Иди, иди ..." -- согласился человек. Одутловатое бледное лицо делало его похожим? на слизняка.
Чурка ушел.
"Садитесь." -- вяло приказал "слизняк", роясь в ящике стола. Эрик сел на стоявшую в центре комнаты табуретку. "А-а, вот они!" -- слизняк достал из ящика дискету. "2-5-1-9-1-6-4-3-8. -- он надписал ярлык, вставил дискету в ЭВМ и придвинул поближе клавиатуру, -- 2-5-1-9-1-6-4-3-8." На рыхлом лице его заиграли разноцветные отблески картинок на экране видеотона: "Та-ак: роддом, детдом, 57-ая школа, МФТИ, домоуправление, НИИ п/я 534ц." Висевшие на стене часы показывали 13:11. Эрик расстегнул шубу -- в комнате было жарко. "Ну, поехали ..." -- сказал слизняк, нажал клавишу "возврат каретки" и откинулся на спинку кресла. Картинка на экране видеотона изменилась, наложив на его лицо синий вурдалачий отблеск. Обтянутый рубашкой живот медленно колыхался в просвете расстегнутого пиджака.
Последняя цифра на стенных часах изменилась -- 13:12.
"Мне бы хотелось снять шубу." -- сказал Эрик; "Как же вы ее снимете, когда на вас наручники?" -- лениво возразил слизняк. "Можно ли снять наручники?"; "Нет."
Молчание.
Последняя цифра на стенных часах изменилась -- 13:13.
"Можно ли расстегнуть наручники на то время, пока я снимаю шубу, а потом застегнуть опять?"; "Нет."
Молчание.
Последняя цифра на стенных часах изменилась -- 13:14.
"Почему?" -- "Не полагается." -- "Кем не полагается?" -- "Инструкцией." Изнуренный усилием, слизняк прикрыл глаза и сложил ладони на дряблом животе.
Молчание.
Последняя цифра на стенных часах изменилась -- 13:15.
Отблеск на слизняковом лице стал зеленым; стало слышно, как ЭВМ записывает что-то на дискету. Неожиданно ожил лазерный печатник, стоявший на полу рядом со столом.
Молчание.
Последняя цифра на стенных часах изменилась: 13:16.
ЭВМ стихла. Подняв веки, слизняк сел прямо, нажал несколько клавиш и стал лениво водить глазами по экрану видеотона: "Отец пропал без вести в Афганистане, мать -- враг людей ... на что же вы, с такой биографией, надеялись, Иванов?" Эрик не отвечал. Слизняк стал снова водить глазами по экрану, периодически нажимая клавишу "следующая страница".
Последняя цифра на стенных часах изменилась: 13:17.
"Обществоведение -- 3, история -- 3, коммунистическое воспитание -- 3. С такими оценками по ключевым предметам ..." -- слизняк саркастически усмехнулся и покачал головой. "Зато я был отличником по физкультуре. -- заметил Эрик, -- Вот у вас, к примеру, какая оценка по этому предмету в аттестате зрелости?" "Подумаешь, физкультура!... -- слизняков голос впервые окрасился эмоцией (неприязнью), -- И чего вы эдакого достигли, чтоб хвастаться?... Чемпионом Союза стали?" "Нет, до чемпионата Союза я ни разу не доходил ... А вот чемпионом Москвы был -- сначала среди школьников, потом среди студентов."
Последняя цифра на стенных часах изменилась: 13:18.
"По какому виду спорта?" -- слизняковы щеки чуть порозовели; "По боевому самбо. -- голос Эрика звучал бесцветно. -- Об этом наверняка упомянуто в моем досье -- читайте дальше." Слизняк снова стал водить глазами по экрану видеотона.
Молчание.
Последняя цифра на стенных часах изменилась: 13:19.
"Ладно. -- слизняк нажал несколько клавиш и вынул дискету из дисковода. -- В оставшейся части вашего досье описано, как вы учились в МФТИ и работали в НИИ п/я 534ц -- отметки, выговоры, когда диссертацию защитили ... в общем, ничего интересного." Он достал из ящика стола какой-то бланк, вписал что-то и протянул вместе с ручкой Эрику: "Подпишите." "Что это?"; "Читайте, там все сказано." -- слизняк раздраженно забарабанил пальцами по столу.

РАСПИСКА

С содержанием своего первичного досье со слов сотрудника В. Назаревича ознакомлен 28 декабря 1985 года.

__________________________

"Я бы хотел взглянуть на досье своими глазами." -- попросил Эрик; "Не положено." -- отмахнулся сотрудник Назаревич. "Тогда я расписку подписать не могу. -- слизняк перестал барабанить пальцами и недоверчиво вскинул глаза, -- Я ж досье не видал ... а вдруг вы что-нибудь пропустили?" Эрик положил бланк и авторучку на стол.
Две последние цифры на стенных часах изменились: 13:20.
"Так вы отказываетесь подписывать?" -- по голосу слизняка чувствовалось, что он разозлился. Эрик кивнул. "Что ж, так и запишем!" -- гигиенист нацарапал что-то на бланке расписки и вложил его, вместе с дискетой и распечаткой, в коричневый конверт. Потом нажал кнопку в углу стола -- где-то в отдалении тренькнул звонок. "Эх, не было б у тебя, подонок, категории Б1, -- слизняково лицо вдруг искривила злобная гримаса, -- пожалел бы ты о своем поведении ..." Страдальчески шевеля губами, он наклеил на конверт эрикову справку о поступлении.
В кабинет вошел давешний среднеазиат. "Отвести наверх." -- прошипел слизняк, протягивая конверт. "Пищел." Эрик вышел из комнаты. "Твоя напираво не ходы, твоя налэво ходы!" -- чурка подтолкнул его в сторону запертой висячим замком металлической двери в дальнем конце коридора. За дверью была лестница. Они поднялись на три пролета и опять оказались перед металлической дверью -- на этот раз, запертой изнутри. Чурка постучал -- дверь отворилась. На пороге стоял здоровенный детина в черной форме внутренних войск со связкой ключей на поясе и прыщом на носу. "Моя нидерланиста привела." -- робко сказал чурка и выставил вперед руку с конвертом. Детина забрал конверт, Эрик зашел внутрь, дверь захлопнулась. "Сидоров! -- заорал детина, -- Кончай чаи гонять, работать надо." Через одну (из двух имевшихся) боковых дверей вошел детина без прыща и уселся за стол у стены. В углу комнаты лежали стопкой большие целлофановые пакеты и картонная коробка с наручниками. "Руки давай, нидерландская морда ... -- прыщавый детина взглянул на номер, выбитый на наручниках, выбрал соответствующий ключ и отомкнул замок, -- Раздевайся!" -- он бросил наручники в коробку. Эрик снял шубу. Детина без прыща открыл лежавший на столе блокнот и приготовился писать. "Шуба синтетическая, коричневая. -- огласил прыщавый детина и запихал эрикову шубу в целофановый пакет, -- Свитер шерстяной, машинной вязки, синий ... Совсем раздевайся, нидерландская морда ... чего стоишь?"
Пять минут спустя Эрик стоял абсолютно голый -- вся его одежда была распихана по (трем) целофановым пакетам. Пометив что-то в справке о поступлении, детина без прыща унес конверт через боковую дверь, расположенную слева от входа. "Пшел." -- оставшийся детина указал на боковую дверь справа. Эрик шагнул вперед, оказавшись в маленьком помещении -- сотни маленьких отверстий испещряли пол, потолок и стены. Дверь позади него захлопнулась. Несколько секунд не происходило ничего. Потом раздалось шипение, и со всех сторон ударили мыльные струи -- Эрик зажмурился, прикрыв руками чувствительные места. Примерно через минуту струи иссякли, но тут же ударили снова -- на этот раз, просто водой, без мыла. Еще минута, и струи иссякли окончательно. Впереди загремела дверь: "Выходи, нидерландская морда!" Эрик вышел.
Детины уже ждали его в следующей комнате: "Вытирайся ... чего стоишь? -- прыщавый кинул ему грязное мокрое полотенце. -- Какой у тебя размер штанов?..." -- пол был завален тюками с обувью и одеждой. Подгоняемый детинами, Эрик оделся в грубое дерюжное белье, черно-белый полосатый комбинезон и черные ботинки. "Становись! -- детина без прыща указал на белый экран, висевший на стене в углу комнаты, и достал из стоявшего рядом шкафа фотоаппарат, -- Не шевелиться и не моргать, нидерландская морда!" Раздалась яркая вспышка, из фотоаппарата тут же вылезла фотография. "В профиль повернись!" -- приказал детина. Еще одна вспышка. Прыщавый вложил фотографии в коричневый конверт, отпер одну из (двух имевшихся) боковых дверей и махнул рукой: "Пшел!" Эрик шагнул вперед, дверь позади него захлопнулась.
Он оказался в большом помещении, уставленном рядами низких деревянных скамеек с сидевшими на них людьми в полосатых комбинезонах. Было тихо -- никто ни с кем не разговаривал. Эрик сел на свободное место и опустил голову. Ему хотелось подумать.
Прошло пятнадцать минут. Ни один из десятка находившихся в комнате людей не проронил ни слова.
"Слушай, друг! -- к Эрику подсел вертлявый человек средних лет с избегающими собеседника глазами, -- За что сидишь?" "Не знаю." -- Эрик отвернулся в сторону. "Не хочешь говорить?... И правильно! -- вертлявый понизил голос, -- Знаешь, сколько здесь стукачей? Больше половины!" Эрик молчал. Вертлявый поерзал на неудобной низкой скамейке и вдруг толкнул его в бок: "Хочешь анекдот расскажу?" "Нет." "Да ладно тебе ... чего так-то сидеть? Слушай: задают армянскому радио вопрос -- правда ли, что Маяковский покончил с собой? А армянское радио отвечает: конечно, правда! Мы даже записали его последние слова: 'Не стреляйте, товарищи!' Ха-ха-ха ... Ха-ха-ха ..." -- вертлявый затрясся в приступе притворного хохота. Эрик опять отвернулся в сторону, но вертлявый не отставал: "А ты про норвежское телевидение анекдоты любишь?..."
Загремела дверь. В комнату вошел жилистый парень лет двадцати пяти и сел по другую сторону от вертлявого. Сквозь расстегнутый до пояса комбинезон виднелась татуированная грудь. "Здравствуй, друг! -- обратился к нему вертлявый, -- Ты тоже послушай. Задают норвежскому телевидению вопрос -- правда ли, что половина членов ЦК идиоты? А норвежское телевидение отвечает -- нет, половина членов ЦК не идиоты. Ха-ха-ха ... Ха-ха-ха ... Уп-п!" Не замахиваясь, татуированный ударил вертлявого по лицу -- со странным хлюпающим звуком, тот опрокинулся через скамейку назад. Тишина в комнате сгустилась до консистенции (давно исчезнувшего из продажи) сгущенного молока. Несколько секунд вертлявый лежал на грязном полу без движения, потом вскочил и отбежал в сторону -- из разбитой губы его текла кровь. "Ты чего дерешься, друг?! -- захныкал он, -- Я ж только анекдот рассказал!" Татуированный сделал движение, будто собираясь встать, и вертлявый, подвывая от страха, отбежал на дальний конец комнаты.
Стало тихо.
Прошло восемь или девять часов, в течение которых в комнату привели еще семнадцать человек. Стало душно. Хотелось есть. Думать Эрик больше не мог -- от голода и духоты путались мысли. Да и о чем думать?... Все было ясно.
Позади загремела дверь, и в помещение, толкая тележку на колесах, вошел очередной детина в форме внутренних войск. "Жрать подано, граждане преступники!" -- голос охранника гулко резонировал в замкнутом пространстве комнаты. Люди, сидевшие на скамейках, зашевелились -- на тележке стояли жестяные тарелки с гречневой кашей. "А ну, сидеть на местах! -- рявкнул охранник, -- Я сам раздам." Он прошелся по рядам и сунул каждому по тарелке гречки с воткнутой в нее ложкой. "А чай?" -- защищая интересы преступных масс, потребовал вертлявый; "Подождешь." -- презрительно процедил охранник и вышел. Из-за двери донеслись звуки запираемого засова. В комнате раздались звуки пережевываемой пищи.
Прошло минут двадцать. Охранник раздал чай. Прошло еще минут десять.
Снова загремела дверь. Охранник, толкая тележку на колесах, собрал тарелки, ложки и кружки. Как только он вышел, в комнату вошел другой охранник: "В две шеренги вдоль стены ста-ано-овись!" Арестанты построились двумя неровными рядами. "Граждане преступники! Чьи номера назову, -- охранник достал из кармана список, -- два шага вперед." Он отобрал пятнадцать человек и, ничего не объясняя, увел. Прошло десять минут, и процедура повторилась (на этот раз, охранник отобрал шестерых, в том числе -- татуированного). После ухода следующей группы в камере остались лишь Эрик, вертлявый и худощавый пожилой человек с пышными седыми усами. Наконец, вызвали Эрика и седоусого (вертлявый остался в камере). Охранник провел их по коридору, завел в лифт и нажал кнопку с цифрой 114. Кабина поехала вверх.
Выйдя из лифта, они оказались в коридоре, идущем вдоль ряда металлических дверей с засовами. Было холодно и душно, по ногам дул ледяной сквозняк. У Эрика болела голова. Охранник отомкнул одну из дверей: "Пшли." Эрик и седоусый зашли внутрь. Позади загремел запираемый засов.
Они оказались в большом помещении с двухэтажными нарами. С первого взгляда было видно, что камера переполнена: заключенные сидели на всех полках и даже на полу. "Эй, вы какой масти? -- окликнул новоприбывших лысый дядя, мочившийся в стоявшую в углу парашу, -- Воры есть?" "Нет." -- ответил седоусый. "Тогда лягай на пол, фраера. -- дядя указал на лежавшие стопкой у стены матрасы, подушки и одеяла, -- И быстро, еблом не щелкать, отбой через десять минут." -- он застегнул штаны и удалился вглубь камеры. Эрик и седоусый стали устраивать себе постели в проходе между стеной и нарами. К параше подошел другой арестант -- толстый благостный джентельмен, похожий на персонажа Диккенса. Эрик приготовил постель и направился к параше. "Подождите, молодой человек. -- остановил его седоусый, -- Вы ведь в первый раз в тюрьме?" "Да, а что?" Благостный джентельмен закончил. К параше подошел парень лет двадцати с выступающим вперед подбородком и бритой башкой. "Вы, пока не освоитесь, лучше у меня спрашивайте ..." -- "О чем спрашивать?" Парень расстегнул штаны, раскатисто пукнул и, со вздохами наслаждения, стал мочиться. "Обо всем. -- седоусый устало помассировал себе виски, -- К примеру, ходить в туалет перед отбоем вы имеете право только после воров." Парень с выступающей челюстью закончил, и вокруг параши пристроились сразу три арестанта. "Вот сейчас уже можно, пойдемте ... я, пожалуй, составлю вам компанию." -- седоусый, кряхтя, поднялся со своего матраса.
Минут через пять большинство заключенных уже лежало, кто -- в койках, кто -- на полу. (Кроватей в камере было сорок, заключенных -- около пятидесяти.) Свет погас. Эрик закрыл глаза, но спать не мог: под тонким одеялом было холодно, на тонком матрасе было жестко, от слишком толстой подушки затекала шея. В голове проносились сегодняшние события -- от утра к вечеру и от вечера к утру. Где и когда он совершил ошибку?... Вот он звонит по больницам ... вот читает письмо ... вот возится с портфелем ... вот спускается на лифте ... Ну, да: выходит, значит, он из лифта, а вахтерша ему и говорит ... у Эрика вдруг защипало в горле, а уголки губ неудержимо поползли вверх. Нет, подожди, давай снова: выходит, значит, он из лифта ... Диафрагма его сократилась, заставив судорожно вдохнуть, и тут же резко выгнулась обратно, причинив выдох со странным звуком "Ха!" А потом сократилась опять ... А затем дернулась снова ... И еще, еще, еще: "Ха! Ха! Ха! Ха!" Что это такое? Смех! Он смеялся! Эрик уткнулся лицом в подушку и укрылся с головой, но сдержаться не мог -- скручивая внутренности, струя истерического смеха рвалась наружу. "Что с вами, молодой человек? -- спросил из темноты шепот седоусого, -- Вам плохо?..." Немыслимым напряжением воли Эрик остановился: "Не беспокойтесь, это я смеюсь. Я просто вспомнил, что обещал вахтерше в нашем подъезде не хлопать больше дверью лифта!" Из темноты доносился скрип нар, смутная возня, тихие разговоры ... "Обещал вахтерше?... -- удивился седоусый, -- И что же в этом смешного?" Прежде, чем ответить, Эрик прижал ладони к щекам, стараясь разгладить гримасу смеха. "Похоже, я ... ха-ха-ха ... ик!... -- он икнул, ударил себя кулаком по лбу и начал снова, -- Похоже, что это обещание я сдержу!!"

------------------------------------------------------------------------

29 декабря

А иногда Эрик оказывался в каком-то южном городе с широкоми тенистыми улицами и чистым воздухом. Знойное солнце светило с бледного тропического неба, воздух наполняли запахи экзотических цветов. Где-то далеко, за крышами домов, виднелся край океана. Одетые по-летнему молодые женщины сидели в оплетенных вьюном беседках. Эрик не знал, что привело его в этот город, -- у него не было здесь никаких дел. Он просто шел, без цели и направления, по какой-то улице.
Но вдруг в пестрой праздничной толпе мелькал серый лоскут. У Эрика опускалось сердце -- Человек В Сером Костюме был здесь! На солнце быстро наползала черная тень. В груди зарождалось ощущение тревоги. И тут же раздавался ужасающий грохот, а земля начинала колебаться. Дома рушились, вздымая тучи пыли. Люди с неслышными криками метались по улицам и гибли под обломками зданий.
А потом становилось душно. Откуда-то появлялись клубы ядовитого пара. У Эрика начинало щипать в горле -- где же его респиратор? Люди вокруг корчились и падали в конвульсиях на землю.
И в тот самый миг, когда судорога окончательно перекрывала горло, Эрик, задыхаясь, просыпался.

* * *

Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух, потом открыл глаза -- взгляд его упирался в кирпичную стену. Невыносимо громко (казалось, прямо над ухом) звенел звонок. "Вставайте, молодой человек ... -- увидав, что Эрик проснулся, седоусый перестал трясти его за плечо, -- До прихода охранников матрасы должны быть убраны."
Эрик откинул одеяло и сел.
Камера кишела людьми. Заключенные, спавшие на полу, складывали постельные принадлежности в три неаккуратные стопки у стены. Заключенные, спавшие на кроватях, выравнивали полосы одеял и клали квадраты подушек на середины изголовий. Человек пять-шесть мочились в парашу.
Звонок издал заключительную трель и умолк. Камера утонула в равномерном гуле голосов.
Потирая затекшую шею, Эрик встал и отнес постельные принадлежности к стопкам у стены. Потом сходил к параше и помочился (в проходе камеры заключенные поспешно строились в две шеренги). Загремел засов входной двери -- Эрик встал в строй. В комнату вошли трое детин в черной форме внутренних войск и один детина в синем милицейском мундире, с длинной резиновой дубинкой на поясе и какими-то конвертами под мышкой. "Ра-авняйсь! -- заорал черномундирный охранник с сержантскими погонами, -- Смир-рна!" Разговоры стихли. "Иванов Э.К. и Рябов Г.О. -- два шага вперед!" Вместе с Эриком из строя вышел лысый вор, спросивший вчера об их с седоусым "масти". "На выход. -- приказал сержант, -- Остальные к утренней перекличке при-иго-отовсь!" Эрик неуверенно посмотрел на седоусого, но тот лишь пожал плечами. Синемундирный милиционер-охранник -- грузный парень с бледной бабьей рожей -- сравнил лица Эрика и Рябова с фотографиями, рассовал фотографии по конвертам и махнул дубинкой в сторону двери.
Коридор -- лифт -- коридор.
Их привели в маленькую комнату -- дверь открыл человек лет тридцати атлетического сложения с арийским лицом, в бежевом свитере и серых брюках. На столе у стены лежали две милицейские шинели и черная шуба. "Здорово, Гришаня ... -- с угрожающей ласковостью обратился 'атлет' к Рябову, -- Говорил я тебе, что недолго будет твой дружок на свободе гулять?" -- он кивнул в сторону сидевшего на скамейке заключенного, в котором Эрик узнал вчерашнего татуированного. Рябов ничего не ответил. "Вот сейчас третьего вашего кореша приведут, и поедем мы ... -- атлет сделал многозначительную паузу, -- в следственный изолятор интенсивного режима в славном городе Щербицке ... слыхал про такой?" "Гришаня" без выражения смотрел сквозь атлета. "Сесть." -- приказал (стоявший у стены) охранник. Рябов расслабленно опустился на скамью и шепнул что-то татуированному; "Чего?" -- переспросил тот. "Еще раз ебло разинешь, -- вмешался охранник, подбрасывая и ловя дубинку, -- пожалешь, что на свет родился." Стало тихо, лишь нивесть как сохранившаяся с лета муха жужжала под потолком. Эрик заметил, что у охранника шесть пальцев на правой руке.
Прошло минут пять. Атлет нервно прохаживался по комнате. Воры сидели, опустив головы, и внимательно рассматривали пол.
В дверь постучали, атлет открыл. Под конвоем еще одного охранника-милиционера в комнату вошел здоровенный парень с лицом дефективного. "Ворон!..." -- ахнул он, увидав татуированного. "Молчать. -- рявкнул атлет и повернулся к остальным трем заключенным, -- На выход." -- он взял со стола свою шубу и направился к двери. Конвоиры разобрали шинели и вывели заключенных из комнаты.
Длинный коридор -- лифт -- короткий коридор. Атлет шел впереди упругой спортивной походкой.
На месте ковырявшего в носу ефрейтора сидел ковыряющий в носу сержант: "Чего, нашли своих урок?" -- поинтересовался он, зевая. Ему никто не ответил. Один из конвоиров принес с улицы и раздал заключенным милицейского образца респираторы, шапки-ушанки и черно-белые, в тон комбинезонам, полосатые ватники. Потом достал из кармана две пары наручников и приковал правую руку Эрика к левой р